Чтение онлайн

Нам очень понравились Тифлис и грузины, сочетавшие в себе манеры джентльменов с питейными привычками гейдельбергских студентов. Мы также проехали на машине по знаменитой горной дороге до Владикавказа, проложенной среди покрытых снегами гор.

Направляясь в Баку, мы обнаружили, что за ночь сцена изменилась. Баку был типично азиатским городом, со своими засушливыми песчаными равнинами, караванами верблюдов, своей верностью персидским обрядам солнцепоклонников и, самое главное, со своими колодцами и хрупкими растениями. Обед на продуваемой ветром крыше в саду нашего отеля с величественным видом на Каспийское море, мерцающие огни города и оркестр, играющий русские и азиатские народные песни, - все это соединилось в единое целое, оставив у нас незабываемое впечатление.

Однако, что нам нравилось больше всего - это наше ежегодное путешествие в германскую сельскохозяйственную концессию Drusag, расположенную близ станицы Кавказской, в богатом сельскохозяйственном районе Северного Кавказа, куда мы ездили на охоту. С доктором Дитлоффом за рулем мы скользили вниз по покатому склону к берегу реки Кубань, чтобы, в течение нескольких дней наслаждаться атмосферой немецкой деревенской жизни вместе с герром и фрау Дитлоффом и его коллегами.

Спортивная сторона нашего визита - охота - была представлена в соответствии со старыми добрыми немецкими традициями. Там не было ни медведей, ни волков (я видел лишь одного, и то издалека), но были зайцы, фазаны и кролики, изредка - лисы и бекасы, и лишь сами охотники придавали сцене экзотический штрих: большинство из них были жителями одной из соседних Stanitsas - так называемые гордые кубанские казаки, носившие меховые шапки и цветные шелковые кушаки. На меня произвело огромное впечатление, когда в мой первый визит, летом, д-р Дитлофф привез меня на холм, который был окружен настоящим океаном пшеницы, покрывающей пространство в радиусе около 2,5 миль. Подобные картины, вероятно, достаточно обычны для Соединенных Штатов и Аргентины, но для немецкого глаза это было нечто изумительное.

В последние дни октября я навсегда уехал из Москвы. Я поехал через Вену в Рим, где встретил жену и несколько дней отдохнул на вилле Бонапарта у своей сестры и зятя - германского посла в Ватикане, герра фон Бергена. Я также захватил с собой свою племянницу Элку Ведель, которая сопровождала нас в Японию. В Неаполе мы сели на борт японского корабля "Хакусан Мару". Мы сделали выбор в пользу морского путешествия, поскольку по пути к новому месту службы я хотел познакомиться с проблемами Дальнего Востока, делая хоть краткие остановки в некоторых важных городах, - таких, как Сингапур, Гонконг и Шанхай. Лишь за несколько дней до Рождества "Хакусан Мару" пришвартовалась к причалу в Кобе. И отныне евроазиатский кризис сменился для меня кризисом дальневосточным.

Глава 4.

Посол в Токио (1933-1938)

Япония в брожении, 1933-1936 гг.

Ко времени моего прибытия в Японию условия для работы германского посла в этой стране были идеальными, почти идиллическими. Япония - одно из самых отдаленных от моей родины мест, а это само по себе бесценный плюс в профессии дипломата. Никакой другой пост не доставлял больших удобств и приятностей в повседневной жизни иностранца вообще и дипломата в частности, чем работа в Японии: красивая, гостеприимная и интересная страна, в которой смешались черты дальневосточной культуры и западной цивилизации, очень недорогая жизнь, квалифицированный и дружелюбный японский персонал, неограниченные возможности для комфортабельных путешествий, удобства на морских и горных курортах с их европейскими отелями, исторические храмы и замки с ценными коллекциями произведений искусства. Действительно, в Японии были все возможности для изучения дальневосточного искусства, истории и культуры, равно как и возможности для поддержания достаточно тесных контактов с западным образом жизни и мыслей благодаря частым посетителям из Европы, а также концертам и кинофильмам.

Официальные обязанности германского посла в Японии не были осложнены какими-либо столкновениями интересов или застарелыми конфликтами между двумя странами. Напротив, в течение шести лет Германию и Японию связывали дружественные отношения, еще более укрепившиеся благодаря сотрудничеству в сфере науки и присутствию германских военных советников в японской армии.

В Германии хорошо понимали, что разрыв этой дружбы и участие Японии в Первой мировой войне стали следствием колоссальной политической ошибки, допущенной в годы царствования императора Вильгельма II, а именно, поддержки Германией русско-французского протеста против заключения китайско-японского мирного договора, подписанного в Симоносеки в 1895 году. После захвата Японией германского опорного пункта в Китае, Циндао и принадлежавшей Китаю группы островов в Тихом океане, Япония потеряла интерес к своим партнерам по Первой мировой войне, а вскоре и вообще отошла от союзников из-за послевоенной перегруппировки в рядах великих держав. Прошло немного времени, и Япония возобновила прежние отношения со своим бывшим противником. Экономические отношения, которые оказались очень выгодными для обоих партнеров на протяжении всего послевоенного периода, стали еще более активными после включения Маньчжурии в японскую сферу влияния. Таким образом, пассивный баланс Японии в торговле с Германией был теперь уравновешен германскими закупками основного экспортного продукта Маньчжурии - соевых бобов, самыми крупными покупателями которых были именно германские фирмы.

Эти дружественные отношения были дополнены развитием политических отношений в послевоенный период. Хотя она и была одной из победивших наций, Япония тем не менее чувствовала, что союзники военного времени ею пренебрегали, третировали и унижали, в то время как ее многочисленные амбиции по-прежнему не были удовлетворены. Под давлением англо-саксонских держав она была вынуждена ослабить свою хватку и сдать позиции в Китае. Об этом было открыто, хотя и несколько преждевременно, объявлено в 1915 году пресловутыми "21 требованиями". Циндао больше не был японским оплотом в Китае. Японии пришлось уйти и из русских приморских районов, а острая обида, которую чувствовали японцы, будучи нацией гордой, из-за расовой дискриминации в Соединенных Штатах, стала еще более глубокой из-за отклонения статьи о расовом равноправии, предложенной на Версальской конференции президентом Вильсоном, а также новых дискриминационных законов, принятых в Америке. Япония считала, что пакт Четырех держав, так же, как и Пакт Девяти, был направлен против нее, и эта уверенность была усилена соотношением "2:1", на которое ей пришлось согласиться на конференции по военно-морскому флоту в Вашингтоне, что означало двойное превосходство англо-американского флота над японским.

Как видим, сходство между послевоенным развитием Германии и послевоенным развитием Японии вполне очевидно. Как и Германия, Япония предприняла честную попытку достичь реального и всеохватывающего соглашения с западными державами. На протяжении 1920-1931 годов, вошедших в историю как период Шидехара (по имени выдающегося государственного деятеля, защищавшего эту политику), сменявшие друг друга либеральные Кабинеты правили Японией в соответствии с принципами демократического парламентаризма и следовали западной модели в политике своей страны. В Германии, так же, как и в Японии, подобная попытка была обречена на провал.

Я уже упоминал об истоках японской обиды. В Японии, как и в Германии, катастрофический кризис в экономике усилил чувство растерянности и политический радикализм. Убеждение, что будущее благосостояние Японии может быть достигнуто лишь при полной независимости от мировых рынков и подводных течений мировой политики, прочно укоренилось в умах японских политиков и усилило позиции ультранационалистических твердолобых. Убеждение, что независимость может быть обеспечена лишь включением китайского или, по крайней мере, маньчжурского или северо-китайского рынков в японскую сферу влияния, стало почти евангелием этих экспансионистов. Эти мечты были реализованы захватом Маньчжурии и, позднее, Северного Китая. Вмешательство Лиги Наций и комиссия Литтона, которая была отправлена на Дальний Восток, вызвали антипатию к международному сотрудничеству как в Японии, так и в Германии, - примерно равной в обоих случаях интенсивности. В течение года Германия последовала примеру Японии и тоже покинула Лигу.

В обеих странах период либерализма подошел к концу, и обе под давлением обстоятельств скатывались к тоталитарному правлению. Но в то время как в Германии переходный период продолжался лишь год (1932), в Ниппоне борьба между двумя системами затянулась на десятилетие и проходила с применением чисто японских методов. Источники, породившие этот революционный и разрушительный динамизм, также были различны в обеих странах. В Германии самыми первыми приверженцами национал-социализма были выходцы из тех слоев общества, которые первыми стали жертвой инфляции и экономического кризиса. В дальнейшем их ряды росли за счет разгневанных мужчин из самых разных слоев общества и честных патриотов, которые не могли смириться с "унижением Версаля". Это были люди, отчаявшиеся возродить свой фатерланд с помощью парламентской системы, которая расколола нацию на 32 партии и оказалась неспособной справиться как с левым, так и с правым радикализмом. И когда обществу пришлось столкнуться с альтернативой: править ли Германией коммунистам или национал-социалистам, народ проголосовал за то, что, как он был убежден, окажется меньшим злом.

В Японии брожение шло внутри более ограниченной сферы. Младшие офицеры армии и, в меньшей степени, военно-морского флота, студенты и прочие горячие головы, воодушевленные безграничным национализмом, истоки которого коренились в бедственном положении крестьян, создали тайные общества, "Черный дракон", например. Эти общества находились под духовным руководством философов-аскетов, таких, как Тояма, или псевдофилософов из числа военных более поздних лет, как, например, генерал Араки. Усилия этих революционеров были направлены не на формирование массового движения, чтобы в конечном счете захватить власть большинством голосов на выборах, но на физическое устранение главных представителей парламентского и капиталистического строя. Однако с помощью террористических актов, серии страшных убийств, жертвами которых были известные государственные деятели и ведущие промышленники, они не смогли добиться каких-либо политических результатов. А захват Маньчжурии сыграл роль временного предохранительного клапана, сфокусировавшего энергию этих активных кругов на новое поле действия; открывшееся нам на азиатском материке.

Внутриполитические события развивались примерно в том же направлении, но в более замедленном темпе. В то время, как по-настоящему либеральный государственный деятель был отвергнут за ненадобностью, формирование полностью националистического Кабинета было отложено из-за противодействия со стороны старых государственных деятелей. И в последующие годы стало сверхочевидным, что ультранационалисты не были склонны долго терпеть эту отсрочку.

Таким образом, когда я прибыл в Токио, Германия и Япония находились "на марше" - в состоянии потенциальной агрессии. В то время, как японское националистическое движение уже одержало первый международный триумф в виде захвата Маньчжурии еще до того, как оно приобрело контроль над правительством, национал-социализм господствовал исключительно внутри Германии, ожидая возможности для экспансии. Тот факт, что Германия и Япония были связаны дружескими чувствами, достигли свободы одинаковыми методами и преследовали одинаковые цели, усиливал чувства симпатии и дружбы между двумя странами, зародившиеся в те давние времена, когда Япония вновь была вынуждена отказаться от своей средневековой изоляции.