Чтение онлайн

В моем нетерпеливом желании прояснить фундаментальный вопрос отношения Гитлера к России мне несколько препятствовали Нейрат и Бюлов. Они советовали отложить намеченный визит в Берлин, пока здесь все не наладится. Поэтому мне пришлось ждать.

С советской стороны в течение этих первых нескольких месяцев превалировала тактика глухого молчания. Пресса воздерживалась от обличительных речей и уничтожающей критики и ограничивалась простым сообщением фактов. Однако тревога и скептицизм, царившие в руководящих кругах России, сквозили во всех беседах, которые мне довелось вести с ведущими советскими политиками. Они с готовностью признавали тезис, что меры, предпринимаемые Гитлером в отношении германских коммунистов, не скажутся на наших отношениях. Но при этом демонстрировали крайний скептицизм относительно гитлеровских намерений вообще и нетерпеливо ждали первой официальной речи нового диктатора. Гитлер, однако, откладывал ее на протяжении почти двух месяцев.

Тем временем появились первые серьезные помехи в проведении дружественной политики по отношению к России, с тех пор уже не исчезавшие. Они приняли форму длинной серии инцидентов, спровоцированных шумными, гангстерскими методами, применяемыми отдельными людьми из СА и второстепенными партийными чиновниками, которые в своей решимости извести коммунистов допускали оскорбления советских граждан. Так, они избили в поезде еврея, который оказался важным представителем какого-то треста. Они по собственной инициативе напали на советское консульство и арестовали сотрудников советского торгового представительства. Растущее раздражение, которое все это вызывало в Москве, было очевидным, и стало ясно, что взрыв может последовать в любую минуту.

Постепенно в Берлине выкристаллизовалась более ясная политическая линия в отношении России. 23 марта Гитлер произнес свою знаменитую речь о внешней политике Третьего рейха, которая оказалась сравнительно умеренной потону, а в том, что касалось России, даже позитивной. Он желает, сказал Гитлер, установления дружественных отношений с великим восточным соседом при условии, что не будет вмешательства с этой стороны во внутренние дела Германии. И Гитлер даже представил доказательства искренности своих намерений, пойдя на шаг, который хотя и держался в строгом секрете, но оказал важную услугу Советскому Союзу в деликатном вопросе платежей по долгосрочному кредитному соглашению, переговоры о котором велись два года назад. До сих пор Советский Союз всегда очень аккуратно выполнял свои обязательства. Но вот впервые нам конфиденциально сообщили из Москвы, что отсрочка платежей за март и апрель была бы крайне желательна.

Банки и заинтересованные министры готовы были пойти на это, однако вопрос, конечно же, необходимо было доложить Гитлеру - для окончательного решения. Вопреки нашим ожиданиям, Гитлер объявил о своем согласии.

Вот теперь, наконец, Нейрат и Бюлов сочли момент благоприятным для моей поездки в Берлин и встречи с Гитлером. Мне не пришлось долго ждать дня приема, но когда я прибыл в назначенное время, мне пришлось просидеть в приемной почти час. Точность и пунктуальность нельзя было отнести к числу выдающихся качеств Гитлерам его окружения. В то время как маршал Гинденбург принимал посетителей строго в назначенный час, и канцлер изо всех сил старался поступать так же, встреча с Гитлером и другими руководящими нацистами была обычно чем-то вроде рискованного предприятия. Существовала большая вероятность того, что встреча в последний момент будет отложена или перенесена на другой день, или же вас заставят ждать до бесконечности. И наконец, эти неприятности могли закончиться тем, что вас вообще откажутся принять, как это случилось со мной после моего назначения послом в Великобританию.

Ни один вопрос не задавали мне так часто, как вопрос о моих впечатлениях от встреч с Гитлером и бесед с ним. Должен признать откровенно, что Гитлеру вообще не удалось произвести на меня никакого впечатления, а что касается моих бесед с ним, то лишь немногие факты остались в моей памяти и они не подтверждены записями или дневниками. Я был прекрасно осведомлен о демоническом обаянии Гитлера и о том мощном воздействии, которое он мог оказывать на своих слушателей благодаря дарованному ему ораторскому искусству, когда, например, он обращался к собравшимся в Нюрнберге или в Reichstag, но ему не удавалось проявить этот гипнотизм в приватной беседе, по крайней мере, со мной. Ему недоставало самоуверенности и достоинства по-настоящему сильного характера - качеств, совершенно не зависящих от социального положения человека. Эберт произвел на меня впечатление своим скромным достоинством; Отто Браун, прусский премьер-министр, - своим сильным, волевым характером; Носке - своей грубоватой откровенностью, а Брюнинг - скромностью благородного ума. Но, встречая меня с преувеличенной любезностью и обращаясь ко мне "Ваше Превосходительство", Гитлер не смог загипнотизировать меня, и его холодные голубые глаза избегали моего взгляда.

Наша беседа, однако, приняла благоприятный оборот. Гитлер выслушал мой отчет, задал мне несколько вопросов и вновь подтвердил свое желание, выраженное им в речи в Reichstag'e: поддерживать дружественные отношения с Советским Союзом при условии, что тот не будет вмешиваться во внутренние дела Германии.

После чего случился эпизод, который я никогда не смогу забыть. Гитлер встал, подошел к окну, уставился немигающим взглядом в парк, окружавший рейхсканцелярию, и мечтательно заметил: "Если бы только мы могли договориться с Польшей! Но Пилсудский - единственный человек, с которым это было бы возможно". Я ответил, что это было бы возможно только в том случае, если бы Германия отказалась от своих требований в отношении "Данцигского коридора" и что эти требования, поддержанные всем народом, объединили немцев в годы внутренней борьбы и смуты. Однако Гитлер уклонился от дальнейшего обсуждения этой темы.

В то время у меня появилась также возможность познакомиться и с умонастроениями президента Гинденбурга. Когда он принял меня для обычной беседы, я обратился к нему с личным вопросом, поскольку он всегда был добр ко мне. Я справился о его здоровье. Он ответил, вздохнув: "Все это очень трудно. Взгляните сюда" - и указал на кипу бумаг на своем столе. "Это дело еврейского адвоката, достойного, уважаемого человека, который всегда пунктуально платил налоги, а теперь совершил самоубийство". Президент рейха требовал, чтобы с евреями обращались приличным образом. Он получил обещание Гитлера, что евреям, которые служили в действующей армии в Первую мировую войну, будет позволено сохранить посты чиновников и адвокатов. Но Гитлер, конечно же, очень скоро нарушил это обещание.

После встреч с Герингом, Геббельсом и Фриком, которым я повторил свои увещевания и предостережения относительно Советского Союза и возможных последствий, которые может вызвать продолжение оскорблений со стороны отдельных людей из СА, я покинул столицу, вполне удовлетворенный результатами своих бесед. У меня сложилось впечатление, что власти лишь утверждали себя в глазах неуправляемых элементов партии и что в конце концов механизм русско-германских отношений вновь будет приведен в рабочее состояние.

Однако время, когда еще возможно было успокоить и умиротворить СССР, ушло. Литвинов внимательно, но недоверчиво выслушал мой отчет о визите в Берлин. Инциденты по-прежнему не прекращались, и однажды в апреле советская пресса взорвалась серией гневных статей, после которых последовала резкая нота Narkomindel. Выжидательное отношение кончилось. Последовало наступление. Наиболее благоприятный момент для восстановления нормальных отношений с Россией был упущен.

Но даже тогда еще оставалась возможность поправить положение. Мы послали сравнительно любезный ответ на советскую ноту, признав большую часть актов произвола и дав заверения, что будут приняты меры для пресечения подобных беззаконий, а решение о ратификации соглашения о пролонгации Берлинского договора дало новый импульс примирительной тенденции.

Как я уже упоминал в предыдущих главах, соглашение о пролонгации договора было подготовлено еще в 1931 году, но германское правительство не смогло обеспечить его ратификацию компетентными властями и Reichstag'ом из-за непрерывной череды правительственных кризисов и новых выборов. Ничто не могло бы лучше проиллюстрировать степень упадка в последние годы Веймарского периода, чем неспособность государства выполнить чисто рутинную функцию ратификации незначительного соглашения, по которому не существовало каких-либо существенных возражений со стороны политических партий и правительства. Русские, которые на протяжении этих двух лет так и не смогли уяснить тот факт, что все эти отсрочки были вызваны лишь несовершенством германского конституционного аппарата, с трудом воспринимали успокоительные заверения и продолжали питать подозрения, что существует какой-то тайный заговор, направленный против них. Теперь же ратификация была завершена в течение нескольких дней, и в мае 1933 года состоялся обмен ратификационными грамотами.

Сторонники русско-германского взаимопонимания, такие, как Крестинский, откровенно радовались, тогда как Литвинов не мог скрыть досады и недоверия. Он, очевидно, порвал с Рапалло раз и навсегда.

Хотя дела несколько наладились и выпады со стороны прессы поутихли, ограничившись спазматическими одиночными снайперскими выстрелами, ситуация по-прежнему оставалась далекой от нормальной. Процесс разрушения здания, которое сооружалось на протяжении многих лет и с определенными усилиями, был теперь продолжен с обеих сторон и более научным способом. В Германии была обыскана и разгромлена штаб-квартира "Derop" - могущественной советской организации по продаже советской нефти по всему региону, которая также, без сомнения, использовалась для распространения советской пропаганды (или, по крайней мере, для обеспечения хорошо оплачиваемой работой сочувствующих коммунистов и их попутчиков). Сделано это было частично для того, чтобы искоренить коммунистические ячейки, частично - чтобы заменить советских фаворитов в составе персонала нацистскими. Советское правительство в свою очередь уведомило о своем намерении ликвидировать так называемый Drusag громадную сельскохозяйственную концессию, которую рейх унаследовал от частных владельцев на Северном Кавказе почти десять лет назад. Целью концессии было пропагандировать и распространять германские методы ведения сельского хозяйства, породы скота, семена и сельскохозяйственные машины. Под умелым и энергичным руководством д-ра Дщлоффа, которому помогали шестьдесят квалифицированных германских специалистов по сельскому хозяйству и простых рабочих, за эти годы была проделана серьезная работа. Но, следуя недвусмысленному совету, высказанному Narkomindel, мы предпочли закрыть концессию и передать ее советским властям, нежели ждать принудительной ликвидации.