Чтение онлайн

Я был молод... Это был новый опыт. Я был молодым человеком, который хотел узнать о себе, не трус ли он, и себе доказать, что он смелый. И получить опыт в реальной политике. Узнать, что правда, что ложь... Это был опыт худших проявлений человечества. Но и парадокс: там же - романтическое фронтовое братство. Делиться последним. Жертвовать собой. Готовность положить свою жизнь за других... Жестокость, конечно... Мне кажется, я до сих пор еще обращаюсь к тому опыту и обдумываю его...

После я был в Индии - во время бангладешского кризиса. Я занимался контрабандой - возил еду через границу. Мы рисковали жизнью! У нас было несколько столкновений с пакистанской армией... Пятьдесят тыщ пакистанских солдат не пропускали еду в голодающие районы - в Восточный Пакистан; так им выгодно было для политики.

Я, конечно, писал об этом репортажи, но главное для меня было - возить еду голодным. Я делал это... как авантюрист. И хотел чувствовать, что в жизни что-то меняется оттого, что я пишу.

Мы тогда купили несколько машин "скорой помощи" в Индии и поехали.

– Ночью, между пакистанской и индийской армией, в джунглях, полных рычащих тигров...
– вспоминает он. Ну и работка.
– Я не религиозен, я просто гуманист. У меня этика вместо Бога. Не вижу в этом противоречия. Я делаю то, что мне кажется нужным. Есть Бог или нет, это не так важно. Не могу представить, что кто-то мне с небес говорит, что делать.

Командировка на революцию в Париж

Одна из первых командировок юного репортера была в Париж, на событие - на революцию.

– Это было потрясающе...
– только и может сказать он и вздыхает.

– Еще бы!
– еще горше вздыхаю я. Мою командировку в тогдашний Париж делало невозможным препятствие пострашней "железного занавеса": я ходил в четвертый класс... Сегодня мы, толстые, старые и лысые, можем убиваться в бесплодных попытках вообразить, каким был революционный Париж для молодых по ту сторону "занавеса". Как с убийственной точностью от нашего с вами имени заметил Жванецкий, никогда я не буду в Париже молодым.

– Помню Рыжего Дэни, - нет, что это я - рыжим был вовсе не он, а Руди. А Дэни - его фамилия была Конн-Бендит, как же, помню... Это были потрясающие ребята...
– Он тает от сладких воспоминаний, глаза туманятся и влажнеют. Я с легкостью, со снайперской резкостью представляю себе парижских бунтующих студенток из первой волны сексуальной революции, шестьдесят восьмой же год, и как они рвали друг у друга из рук романтического брата по разуму, который воспоет их счастливый подвиг на всю Америку, а значит, и на весь мир. Они непременно ему отдавались со всей революционной страстностью перед лицом всего мира. Это вам, знаете, не в Свердловске где-нибудь тупо отлупить студентов, чтоб потом ментовскому полковнику дали выговор...

– Те дни в Нантере... У нас было чувство, что мы свергнем то правительство. Танки на улицах... Де Голль... Рабочие поднимались...

Постаревший мечтатель мне говорит еще какие-то красивые слова насчет пролетариата. И полно же еще таких, кто приписывает чернорабочим какие-то изящные устремления. Нет, никогда эти наивные иностранные люди не носили унылых спецовок, не таскали на голове тупых пластмассовых касок, не получали талоны на бутылку бесплатного молока в день - за вредность. Безумцы, безумцы... Я представил себе советскую власть в Париже и содрогнулся от ужаса. В восемь вечера все уже закрыто, как будто это уральский райцентр, на place Pigale пусто, проституток увезли перековываться, то есть катать тачки на досрочном пуске туннеля под Ла-Маншем... На улицах вместо картинок с бесстыжими тощими девчонками - портреты старых пердунов и идиотские лозунги: миру - мир, сэру - сыр и так далее. Нотр-Дам взорван, на его месте вырыт вонючий публичный бассейн "Париж". Я молчал... Он считал с моего лица нечто-то такое, что вынудило его оправдываться:

– Нет, нет, я не коммунист. Я называл себя тогда... социалистом. А не принадлежал ни к какой партии.

– А голосуешь за кого?

– За демократов. Правда, никого не выбрали из тех, за кого я голосовал, кроме Клинтона, но это исключение.

– Тогда, в Париже, ты чувствовал, что это лучшее время в твоей жизни?

– Я всегда в каждый момент чувствую, что у меня лучшее время в жизни. За исключением моего первого брака.

С тем браком была интересная история. Приехал он однажды с войны, да и записался вольнослушателем в Кембридже. Ни с каким колледжем официально он не связывался, из революционных побуждений. Он полагал, что обязан протестовать против официальной системы образования - нахватался на парижских баррикадах... То есть что у нас с ним вообще может быть общего в опыте? Казалось бы? А вот что: мы страдали от зверств социализма! Дэниел это называет, правда, изящно: культурный шок. Там, в Кембридже, он познакомился со студенткой из Польши, а после на ней и женился. Конечно, в Польше они не жили, все ж нормальные люди, но тестя же приходилось навещать. Он был польский профессор.

– Представь себе!
– пытается мне рассказать страшилку бывший военный корреспондент.
– Тесть, бедный, заплатил деньги авансом и ждал три года, чтоб получить автомобиль "фиат" - ну, такой, station-wagon! Да и автомобиль не очень хороший, и мне показался немного неудобным...

Знаем мы этот польский "фиат". Обыкновенный "жигуль", а station-wagоn это универсал, вылитый наш "ВАЗ-2102", какой был когда-то у писателя Аксенова.

– Да не только машины - все было трудно достать. И вдобавок денег не было!
– рассказывает дальше Дэниел. Что вы говорите!

А с польской женой потом был развод - ведь пропасть и культурный шок. Представляете, приезжает цивилизованный западный человек - вы уже к этому ближе, чем при Советах, так что поймете - с войны, с работы, а дома "холодная война" и буквально варшавский договор; условия, конечно, невыносимые.

В какой-то момент он перестал ездить на войну; это по-человечески вещь очень понятная, если из этого военного цикла вовремя не выскочить, так случится замыкание и не сможешь ездить никуда, кроме войны, а когда ее нигде не будет, придется употреблять наркотики, подобно Шерлоку Холмсу в дни простоя.

Имеет право у тихой речки отдохнуть

Но от военных репортажей к тихим мирным текстам он отступал постепенно через скандальные разоблачения.

– Я хотел чувствовать, что в жизни что-то меняется оттого, что я пишу, повторяет он ранее уже сказанное и продолжает: - Я написал пару историй, после которых люди попали в тюрьму. Это были журналистские расследования - по случаям мошенничества. Я работал тогда на Philadelphia magazinе, в ранние семидесятые. Это был самый отважный и агрессивный журнал...

– Был?

– Был. После обиженные персонажи с ними судились и отсуживали кучи денег, ну вот они бросили разоблачения и стали публиковать безопасные истории. В этом-то и проблема с журналистскими расследованиями...

Да... Везде люди живут. Тошно мне слушать эту историю.

– Настоящими расследованиями сейчас только один журнал занимается - Mother Jones. Я его читаю.

– А пишешь?

– Нет, не могу себе этого позволить. Я сейчас занимаюсь другой журналистикой и за день зарабатываю больше, чем, бывало, за два месяца тяжелого труда... Это было ужасно: месяц фактуру собираешь и пишешь, потеешь...

Понятно... Другая журналистика - это PC magazine. Он берет какой-нибудь принтер, пробует его в разных режимах и сочиняет высокохудожественный текст про новую высокопроизводительную технику. Платят, сказано, хорошо...

– Потом я познакомился с Салли...
– мы плавно переходим ко второй части жизни, когда уставший путник тормозится, остепеняется и оседает в милом захолустье. Кто, как говорится, воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть.

Хороший дом, хорошая жена, что еще...