Чтение онлайн

В первые морозные дни в московском гарнизоне, по ежегодному обычаю, объявили о переходе на зимнюю форму одежды. А в немецких войсках такой переход не состоялся из-за отсутствия зимней формы.

Несравним вклад в победу под Москвой, внесенный заводом "Компрессор", изготовлявшим "катюши", и, к примеру, вклад работниц прядильно-ткацкой фабрики в Дедовске. И однако же…

На командном пункте в Дедовске стоял, терпеливо дожидаясь начальства, лейтенант в закопченном полушубке.

Комдив Белобородов вошел, увидел лейтенанта и резко сказал:

— Не разрешаю! Можете идти. Займитесь более полезным делом!

Лейтенант поспешно вышел, обрадованный запретом комдива.

Комиссар дивизии Бронников объяснил мне: решается судьба местной фабрики. Все подготовлено к взрыву, под стены и фабричную трубу заложены фугасы. Но комдив не позволяет взорвать фабрику и клянется, что не отступит к Москве ни шагу.

Рабочие Москвы и Подмосковья помнили о своих защитниках, которые мерзли в предзимние, зимние дни и ночи в окопах, траншеях, пикетах, землянках.

На Подольском механическом заводе имени Калинина в полуразрушенном бомбами литейном цехе восстановили вагранку. По рабочей инициативе начали делать окопные печки — согреть бойца в его промороженном окопе. Печную трубу мастерили пониже, в несколько нолей, чтобы отвести дым в сторону, не демаскировать печку, чтобы окоп или землянка не стали мишенью. Как знать, не подарок ли подольчан прославлен поэтом в строчке "Бьется в тесной печурке огонь"?

К концу декабря дивизия ушла далеко на запад от Дедовска. В час затишья в блиндаж к комдиву вошли ткачихи. Они приехали на фронт поблагодарить за спасение фабрики. После вынужденного перерыва сотканы первые метры ткани. Из этой ткани уже шьют телогрейки, ватные брюки. На фабрике уцелели тюки с серой ватой, вот и стегают одеяла, спальные мешки, в них раненых волокут по снегу, перевозят в санитарных повозках.

"Другие генералы, буржуазные историки винят во всем грязь и распутицу… Но я видел своими глазами, как в ту же самую распутицу и грязь тысячи и тысячи москвичей, главным образом женщин, не приспособленных, вообще-то говоря, к тяжелым саперным работам, покинув свои уютные городские квартиры, копали противотанковые рвы, траншеи, устанавливали надолбы, сооружали заграждения, таскали мешки с песком. Грязь прилипала к их ногам, к колесам тачек, на которых они возили землю, неимоверно утяжеляя и без того несподручную для женских рук лопату…

Ссылки гитлеровских генералов и буржуазных историков на русскую распутицу и морозы не новы. Наполеон, загубивший свою 800-тысячную армию, тоже ссылался на русский климат", — напоминает Г. К. Жуков.

Любопытно заглянуть в записи участника того похода, французского писателя Стендаля; он служил интендантом, обеспечивал своих соплеменников провиантом, фуражом. Стендаль пишет: "Было бы ошибкой думать, что зима в 1812 году наступила рано; напротив, в Москве стояла прекрасная погода. Когда мы выступали оттуда 19 октября (по старому стилю), было всего три градуса мороза, и солнце ярко светило…" А в его письме домой 9 ноября 1812 года из Смоленска: "Мороз легкий, два или три градуса, но, так как мы в России, каждый убежден, что он замерзает".

Да, апостол блицкрига оказался в более трудном положении, чем император Франции: зима 1941/42 года была ранней и довольно суровой. Но если быть честным перед историей, следует напомнить, что в бесснежном ноябре, например, морозы были даже на руку гитлеровцам, потому что танки их двигались и без дорог по полям и перелескам, лишь слегка присыпанным снегом.

Разгромленным генералам вермахта не оправдаться бесконечными ссылками на русский климат, распутицу, русские дороги.

Мы можем разделить с поэтом Анатолием Брагиным его недоумение:

Снайпер Михаил Лысов вел нехитрое ротное делопроизводство. И хотя карандаш в руке держал редко, числился ротным писарем.

Боец Федчук стоял рядом с Лысовым и следил за тем, как тот пишет.

— Тебе бы только на червонцах расписываться, — говорил Федчук с завистью.

Но Лысов тяготился своими обязанностями, а само звание "писарь" казалось ему, по молодости лет, пренебрежительным: что-то вроде "тыловой крысы".

— Разрешите подать в отставку, — упрашивал Лысов командира второй роты. — Ну не лежит у меня душа к канцелярским принадлежностям, никак не лежит!

Командир роты был непреклонен:

— Найдешь бойца с таким же метким почерком, как твой, — уволю. А так беспорядок в роте пойдет, нельзя.

Но почерк у Лысова, как назло, был красивее, чем у всех, и он по-прежнему ходил в писарском звании…

"И откуда она взялась у меня, эта чертова каллиграфия? — пожимал плечами Лысов. — Не иначе — заразился в чертежном бюро…"

Михаил Лысов мог бы обратить на себя внимание уральским выговором, если бы все в роте, и вообще в полку, не говорили точно так же — певуче и с неожиданными вопросительными интонациями в конце фраз, которым полагалось звучать вполне утвердительно.

Родом он из поселка Благодать. Окончил в соседней Кушве девять классов и поступил в рудоуправление копировщиком. Когда-то, еще до службы в армии, мечтал побывать в Москве, по ему так и не пришлось походить по ее улицам, увидеть Кремль, хотя бы издали. Не вылезая из теплушки, Лысов проехал по Окружной железной дороге, а разгрузился эшелон где-то возле Голицына. Их 82-ю стрелковую дивизию бросили в бой чуть ли не "с колес", а прибыла она с монгольской границы.

Есть у писаря скорбная обязанность — составлять строевую записку, указывать, сколько рота за последние сутки потеряла убитыми и ранеными. Но вот на днях Лысову поручили составить донесение о подвиге Алексея Груничева, второго номера орудия, которое стояло в засаде на кромке, леса. Вдоль сосновой опушки тянулись свежевырытые окопы их второй роты. Лысов вел оттуда прицельный огонь и хорошо видел, как все произошло.

В конце боевого донесения ротный писарь не забыл упомянуть, что Груничев поджег два танка из зенитного орудия. Еще 17 октября, когда фашистские танки прорывались к Можайску, зенитки были установлены для стрельбы в горизонтальном положении и с тех пор по воздушным целям огня не вели.

Окоп Лысова находился в близком соседстве с зенитчиками, и в час затишья он грелся у костерка, который разжигали артиллеристы. Он в добрых отношениях с первым номером расчета Тихоном Токаревым, и тот подарил ему таблицу: "Силуэты немецких самолетов". Лысов научился распознавать самолеты в небе. Недостатка в наглядных пособиях не было: фашисты летать не стеснялись.

Стрелковый полк, которым командовал полковник Соловьев, оседлал Можайское и Минское шоссе там, где они впритык подходят одно к другому.