Чтение онлайн

— Ты чего тут натворил? — услышал грозный окрик.

Комбат стоял рядом. Карасюк выпрямился, стал по команде "смирно" и торопливо отрапортовал:

— Воевал согласно приказу. По всей строгости. Если фашист не сдается, его уничтожают.

— Выходит, тебя еще хвалить полагается, — сказал комбат. — Ну что ж, разрешаю оставить бинокль в качестве трофейного имущества…

Карасюк очень гордился биноклем и не расставался с ним.

— На кой черт он сдался тебе? — допытывался сержант Жарков.

— Для крупной видимости. Ты думаешь, это простой бинокль? — сочинял Карасюк с вдохновением. — Из этого бинокля Гитлер хотел Москву смотреть.

Но сам Карасюк никогда им не пользовался, потому что обладал исключительно острым зрением.

"Цейс" жил у Карасюка недели две. После боя у деревни Терентьево он подарил бинокль земляку, наводчику орудия Капитонову.

— За аккуратный огонь по противнику выпала тебе премия, — торжественно объявил Карасюк.

Капитонов осторожно, даже боязливо взял бинокль закопченными пальцами.

— Восьмикратный… С делениями, — сказал Капитонов в радостном смущении.

Поблагодарить земляка за подарок он забыл.

Декабрь 1941

— За что вас наградили орденом Красного Знамени?

Тихон Никифорович Игнатьев, рядовой третьей роты, рассказал: — Награду мне выдали, поскольку я человек курящий, а без курева легко могу пойти на отчаянность. А был я пешим посыльным между нашим батальоном и штабом полка. То донесение доставить, то приказ, то еще с чем-нибудь шагаешь, тащишь ящик с патронами или катушку с проводом.

Когда мы вышли на берег Ламы, пришлось принять горячий бой. Потревожили и нас, подсобный народ — повозочных, ездовых, трофейщиков, кухонных помощников, пеших посыльных, санитаров. Тылы наши подмели под метелку, поскольку активных штыков не хватало. И заняли мы оборону вдоль голой березовой рощи, позади наших окопов, наподобие второго эшелона.

Пролежал я несколько часов, и так захотелось курить, ну прямо невтерпеж. Табачок у меня кончился до последней крошки, а сосед мой окопный, папаша Федотов из трофейной команды, и вовсе не курит.

Посидел, посидел в окопе, погрустил — что делать? Решил пойти за табачком к Фатыхову — однокашник, в нашей роте воюет, курящий человек и кисет свой не боится распахнуть перед гостем.

С разрешения взводного пополз вперед в боевое охранение. Там, конечно, пули свистят и так далее. Между прочим, наш танк в овражке дежурит. Где же, интересно, Фатыхов? Пришлось елозить от окопа к окопу, искать Фатыхова.

По дороге вдруг заметил: ползет еще кто-то. Присмотрелся, благо сумерки еще не подоспели, — немец! В одной руке у него автомат, в другой граната; ручка длинная у ихних гранат, хорошо видна. И ползет тот немец к нашему танку, который ведет огонь с места, только башня торчит над овражком.

"Ну-ка, Тихон Никифорович, — сказал я себе, — твое слово!"

Вскинул винтовку — она у меня хорошо пристреляна, и мушку закоптил, чтобы не блестела на солнце, — прицелился пониже каски и "отменил" того немца.

Не успел отдышаться — второй ползет к танку. Он уже близко, меня не видит и дружка своего покойного тоже не видит, так прилежно глядит в сторону танка. Вот немец встал на колени и достал гранату с длинной ручкой. Но броска у него не получилось, не успел он напроказить, пришлось и его взять на мушку.

Только собрался дальше искать Фатыхова — смотрю, из траншеи своей выскочили два немца и со всех ног к лесу. Наверно, они видели, как преставились те, с гранатами, и стало им слишком страшно.

"Ну-ка, Тихон Никифорович, — сказал я себе, — скажи свое веское слово!"

И тут я опять неторопко, но без проволочки прицелился и два раза пальнул. Далеко они не убежали, оба улеглись. Так и не пришлось мне обойму сменить: четыре пули — четыре фашиста.

Пополз дальше за табачком. Однако где же Фатыхов? Прямо обыскался. Солнце показывало уже около четырех дня, а я с утра не курил.

И что вы думаете? Не далее как в шестидесяти метрах от танка нашел я своего закадычного курильщика Фатыхова. Над бруствером торчала знакомая мне личность. Человек Фатыхов заметный — черноволосый, и ростом бог его не обидел.

Залег с Фатыховым рядом. Достал он свой кисет, отсыпал мне щепоть табаку. Скрутил я толстую цигарку, подымил вволю, поблагодарил, как полагается, и пополз обратно.

Пришлось дать кругаля — обшарил карманы у всех четырех фашистов, собрал их документы, подобрал за ними оружие и обратно в свою оборону. Один немецкий автомат не ахти какой тяжелый, но когда их четыре!..

Хочу признаться, что и куревом я малость разжился. Три фашиста, правда, оказались почему-то некурящие, но у четвертого залежалась в кармане пачка папирос, по-немецки сказать — сигарет, пришлось их реквизировать.

К вечеру к нам на позицию пришагал из штаба пеший посыльный. Ну-ка, что за новости? Оказывается, по мою душу. Вызывает командир батальона старшин лейтенант Алексеи Анисимович Булахов. Знаю его имя-отчество, поскольку мы с ним еще от реки Оки воюем-сражаемся.

Сдал я старшине трофейные автоматы, а потом комбат поздоровался со мной за руку и попросил:

— Ну-ка, расскажи, расскажи, как ты там за табачком охотился.

Я рассказал все как было и сдал старшему лейтенанту трофейные документы. И только когда вернулся в землянку, заметил насчет своей шинели: зря фашист прострочил ее из автомата в шести местах.

Уварово

Январь 1942

Входя в блиндаж, оттирали щеки и носы, притоптывали ногами, откидывали капюшоны, снимали рукавицы, каски, ушанки, подшлемники. От этой возни и сутолоки блиндаж стал еще более тесным.

Иней оттаивал на бровях и ресницах, на затворах автоматов, на чьем-то бинокле: в оправу окуляров, как в чашечки, налилась вода.

Печь раскалилась, в блиндаже жарко. Белый маскировочный халат старшего политрука Дорохова сделался мягким. А когда Дорохов входил, гремел им, будто халат скроен из жести.

Начальник политотдела 144-й дивизии, сидя на лежанке, покрытой хвоей, делал инструктивный доклад. Он часто закрывал глаза и каждый раз с трудом поднимал веки.

Политработники сидели на пустых ящиках из-под мин, на лежанке начподива и на полу, устланном соломой.