Чтение онлайн

– Нам надо поторопиться - сегодня канун Нового года, - доходит до его сознания голос Матюшкина.

"Да, да, - вспоминает Врангель, - действительно, канун Нового года".

– Сэр, я как будто уже где-то видел вас?

"Пешком?
– засело в мозгу Врангеля это невероятное слово.
– Из Дерпта? Сюда?" Он чувствовал себя несчастным и почему-то глубоко уязвленным.

Врангель:

"Декабря 31-го обрадовало нас совершенно неожиданное появление известного английского пешехода, капитана Кокрена".

Кокрен:

"В Нижнеколымске меня сердечно приняли барон {179} Врангель и его спутник, мичман Матюшкин... Я чувствовал себя здесь, на берегу Ледовитого океана, здоровым и наслаждался всевозможным комфортом".

БОЛЬШАЯ ПРЕКРАСНАЯ ПТИЦА

Через несколько минут после того, как самолет поднимается в воздух, вокруг нас смыкаются горы. Зубчатые стены скал врезаются в синее вечернее небо, где все еще тлеет бордовая полоса заката и сияет не знающий компромиссов Орион, - с этого момента его пора называть Горбатым Рультэнином. Чем выше и первозданнее горы, тем больший контраст составляют они с зеленью, которую укрыли в своей лощине. Лощина эта странно теплая, сулящая жизнь со своим густым лесом, стеклянными озерами и белыми пятнами лебединых пар в таинственной вечерней тишине. Анюй? Лес в этом краю - чудо, он подобен оазису в пустыне или другу, встреченному в незнакомом каменном городе, где все дышит холодом непонятного языка. Только лиственница способна на такой подвиг. Она карабкается все выше и выше в горы, и вот она уже за окнами самолета, все еще медово-желтая, хотя лето здесь еще короче, чем в долине, и деревья уже готовятся сбросить свои хвоинки - прозрачные, восковые и немножко жутковатые, как муравьи, которым известна мрачная тайна вечности.

И здесь пробирался человек...

На страницы моего дневника ложится властная рука. "Т-тж-ж-е п-шш-шш-шь", - рычит сосед мне прямо в ухо. Он делает это уже не первый раз - мрачный, как нечаянно задремавший судебный следователь.

Он отворачивается, всхрапывает и снова засыпает, засунув руки в карманы и натянув кепку на нос. Сегодня ночью я узнаю его имя - Слава.

Теперь мы летим уже на высоте полутора километров, но с юга горы тянутся все еще вровень с крылом самолета, отбрасывая в лощины синие тени. Самолет бросает из стороны в сторону, - можно подумать, будто нас трясут нерастраченные запасы этого края. Здесь все пока еще громоздится в первобытном хаосе, все принадлежит предыдущим геологическим эпохам: краски, тени, руда, стихийные силы, смещающие горные хребты, - все это еще не распределено и не расставлено по местам. Тщетно ищу прижавшуюся к реке деревушку или кочевой {180} стан эвенков. Бурая пустота внизу сгущается, и теперь из лощин вместо лиственниц тянутся вверх длинные языки снега, захлестывая на миг весь гребень.

И здесь пробирался человек.

В феврале 1821 года Врангель отправился в путь, а в начале марта вместе с Матюшкиным выехал Кокрен, который хотел попытаться - "авось повезет" - попасть через Берингов пролив в Америку. Еще в Нижнеколымске Врангель с педантичной последовательностью создавал для своего предстоящего ледового похода промежуточные склады. Это объединяет его с Пири, Скоттом и Амундсеном. Принято считать, что простая и остроумная идея промежуточных складов принадлежит Пири. Но это не так. Не принадлежит она и Врангелю, а рождена жизненным опытом Чукотки и простым арифметическим подсчетом: для одной упряжки собак - а в упряжке их десять-двенадцать - в день нужно от пятидесяти до семидесяти упитанных колымских селедок 1. На сто дней их потребуется столько, сколько мог бы вместить современный грузовик. А Врангель отправился в путь с двумястами собаками...

Составляя карту побережья Ледовитого океана, Врангель двигался на восток и 24 февраля у мыса Большой Баранов достиг реки, служившей рубежом: "За сей, так сказать, нейтральной землей лежат пространственные мшистые равнины и поля, на которых воинственные чукчи, сохранившие доселе свою независимость, скитаются с бесчисленными стадами оленей. Каждое покушение вторгнуться в их земли наблюдается ими с большим вниманием, и как некоторые горькие опыты прежних лет доказали, чукчи всегда принимали меры к отражению вторжений".

С Врангелем мы встретимся еще не раз. А теперь пришла пора расстаться с Кокреном. Нет, с Матюшкиным они добрые друзья, да и у нас нет никаких оснований относиться к нему плохо, но один путешествует для собственного удовольствия, а другой делает тяжелую нужную работу. О втором Пушкин писал:

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лед полунощных морей? {181}

Поблескивающий сейчас подо мной среди восковых лиственничных лесов Анюй, этот древнейший торговый путь, вывел Матюшкина и Кокрена к Малому Анюю. Между его средним и верхним течением расположен остров, приблизительные координаты которого 164°15?20? восточной долготы и 68°1?15? северной широты. На острове находилось поселение с крепостью, перед которой раз в году русские купцы сходились с чукчами для торга, вернее - для обмена товарами, так как здесь почти в неизменном виде сохранился этот обычай, восходящий к каменному веку. На заре истории его описал Геродот, а через несколько десятилетий после Матюшкина и Кокрена его увидит здесь же и тоже опишет будущий куратор Кундаской учительской семинарии Майдель... Заметим кстати, что это не тот Майдель, который в свое время в Тарту привел в бешенство Врангеля, а его сын. Тот Майдель, как известно, был художником и никакого отношения к истории открытия Северо-Восточной Азии не имеет.

Матюшкин:

"Крепость и окрестные дома, с трудом вырытые из-под снега, не были большим украшением ландшафта, но вечером, когда все недостатки строений скрывались, а тускло светящиеся сквозь ледяные стекла огни обличали близость жилья человеческого, вид селения производил весьма приятное впечатление. Пылающие костры, разложенные подле возов и нарт, высокие столбы, красноватого, искристого дыма, восстающие из чукотских палаток и постепенно исчезающие на темно-голубом небосклоне, усеянном ярко блестящими звездами, и перебегающие по краям горизонта красные и зеленовато-белые лучи северного сияния бросали на окрестность какой-то необыкновенный для непривычного глаза свет. Вдали раздавались глухие звуки шаманских бубнов и протяжные песни сибиряков. Новизна такого зрелища в безмолвных пустынях Севера имела для меня много привлекательного".

Путешествие чукчи с чадами и домочадцами на ярмарку обычно длилось месяцев пять-шесть, поэтому являлись они туда далеко не каждый год. Кроме шкур пушных зверей, значительная часть которых была выменяна на Аляске, чукчи привозили на торг одежду из оленьих шкур, санные полозья из китовых ребер, моржовые ремни и клыки, обувь, оленину, мешки из тюленьей кожи, которые и по сей день на Севере успешно заменяют бочки для хранения мяса. Для охраны общин на ярмарку съехалось {182} 100-150 чукчей-воинов. В тот раз было решено давать при обмене за два пуда черкесского табаку шестнадцать лисьих и двадцать куньих шкурок. Из такого же расчета устанавливалась цена и на другие товары. Это обеспечивало примерно двести пятьдесят процентов чистой прибыли. Кокрен записывал, что на торгах было продано табаку в общей сложности на 120 тысяч рублей да еще на 60 тысяч железных котлов, ножей, иголок, пик, бубенцов, ножниц, трубок, топоров, ложек, разноцветного бисера, некоторое количество красной и синей хлопчатобумажной ткани и белой льняной. Кажется невероятным, что на этой примитивной ярмарке далеко за Полярным кругом было продано за неделю товаров примерно на такую же сумму, как в таллинском Доме торговли за полнедели! О распространении контактов, устанавливавшихся на анюйском торге, свидетельствует и то, что Кокрен встретил там двух индейцев.

Матюшкин, чья переписка была обнаружена сравнительно недавно, оставил нам великолепное описание анюйского торга.

Прежде всего в крепости у комиссара 1 с общего согласия устанавливалась такса на товары. Затем происходило шаманское действо,

у комиссара участники ярмарки обменивались подарками,

в часовне совершилось торжественное богослужение и молебствие,

на башне крепости был поднят русский флаг,

чукчи в четком порядке приблизились к крепости и располагали свои сани с товарами на косогоре в виде полукружья,

русские купцы размещались на противоположной стороне,

и только тогда раздавался колокольный звон, означающий позволение начать торг.

"С первым ударом колокола, кажется, какая-то сверхъестественная сила схватывает русскую сторону и бросает старых и молодых, мужчин и женщин шумной и беспорядочной толпой в ряды чукчей... Обвешанные топорами, ножами, трубками, бисером и другими товарами, таща в одной руке тяжелую кладь с табаком, а в другой желез-{183}ные котлы, купцы перебегают от одних саней к другим, торгуются, клянутся, превозносят свои товары, и т. д. Крик, шум и толкотня выше всякого описания... Странную противоположность с суетливостью купцов составляют спокойствие и неподвижность чукчей. Они стоят, облокотясь на копья, у саней своих и вовсе не отвечают на неистощимое красноречие противников; если торг кажется им выгодным, то молча берут они предлагаемые предметы и отдают свои товары. Такое хладнокровие и вообще обдуманность, составляющая отличительную черту характера чукчей, дает им на торге большое преимущество перед русскими, которые второпях, забывая таксу, отдают вместо одного два фунта табаку, а взамен берут не соболя, а куницу или другой мех, меньшего достоинства".

А что говорит Кокрен?

Кокрен не говорит ничего. От удивления на первых порах он вообще потерял дар речи. У него был свой план, если, конечно, это можно назвать планом: он надеялся, если повезет, присоединиться к какому-нибудь каравану чукчей, пройти с ним 1300 километров до Чукотского Носа, там сесть на байдарку и переплыть Берингов пролив, с тем чтобы через Аляску и Канаду поскорее добраться до дома. Забегая вперед, скажем, что Кокрен и в самом деле попал в Америку, но не отсюда, не с анюйской ярмарки, а совсем другим путем, вот почему он скоро исчезнет со страниц этой книги, так же неожиданно, как и появился. Он пойдет на Камчатку - в страну огнедышащих гор, где тоже останутся его живой след и негромкая песня, которую он любил мурлыкать себе под нос. Итак, у Кокрена был свой план, и комиссар ярмарки огласил его. Мало того - комиссар торжественно объявил, что Рыжего, который является толмачом и может изъясниться с любым чужестранным моряком, следует доставить на Чукотский Нос по указанию самого всемилостивейшего монарха. У Кокрена уже появилась надежда, что все уладится, но тут поднялся какой-то старшина 2, - теперь мы знаем, что это был старшина Мечигменской губы Леут, - и ответил, что чукчи у себя на родине в толмаче не нуждаются, а посему Рыжего с собой не возьмут. Дипломатичный ответ лукавого Кахарги понравился Кокрену еще {184} больше: тот сказал, что если царь и впрямь так сильно желает, чтобы они доставили Рыжего на Чукотский Нос, пусть он оплатит расходы, даст им 1920 килограммов табаку. А когда комиссар пригрозил чукчам монаршей немилостью, они высказали предположение, что царь этот, верно, не бог весть какой государь, раз у него нет табаку на такую жалкую козью ножку...