Чтение онлайн

– Номер "903", - называю командиру катера свое судно.

Не глядя на меня, он кивает головой. У моего корабля номер, который долго не забудется. "На рефрижератор", - посоветовал Виктор Немчинову, и они обменялись странным взглядом. Как я понял из разговора, судно это речное, но какое это имеет значение! Главное - попасть в Берингов пролив. Так я им и сказал! На рейде поднимается вечерний бриз. Я не догадался на берегу спросить Виктора о водоизмещении - это как-то не приходит в голову, когда дело касается речных кораблей, - и теперь я с удивлением вижу перед собой судно не меньше "Вилян", которое по мере нашего приближения к нему продолжает увеличиваться. Оно похоже на танкер или на авианосец. Кокетливая палубная надстройка цвета слоновой кости уместилась вся на корме, на одной пятой или даже на одной восьмой длины корпуса корабля, вся остальная часть, насколько можно увидеть с низкого катера, от капитанского мостика до бака, гладкая, как доска, и кажется довольно просторной. Корабль лениво покачивается на волнах, на носовом флагштоке выставлен черный якорный шар, означающий, что судно стоит на якоре. Огней не видно. Мы делаем круг, обнаруживаем штормовой трап и, прыгая на волнах, приближаемся к высокому борту. Я взбираюсь на палубу, машу на прощанье рукой и сбрасываю с плеч рюкзак. В Певеке зажигаются огни, скалистые прибрежные горы закутываются в прозрачные сумерки полярной осени, еще хранящей слабый отблеск лета, море сияет и тяжело плещется о борт, глухо гудящий в ответ. Стою и жду, когда кто-нибудь появится, или хотя бы высунет голову, или по крайней мере зажжется свет в одном из иллюминаторов, но увы, на огромном корабле царит полное безмолвие, если не считать голосов моря и ветра, хлопающих на мачтах концов, тонкого посвиста антенн. Если это корабль-призрак, то уж во всяком случае призрак новейшей конструкции, думаю я, когда, открыв какую-то дверь и нащупав выключатель, оказываюсь в просторном, тщательно отделанном коридоре. Стучусь то в одну, то в другую дверь, {206} но не слишком энергично, мне начинает нравиться эта таинственная пустота и тишина хорошо натопленных помещений. Обнаруживаю за поворотом трап и поднимаюсь на вторую палубу. Постепенно глаза привыкают к темноте, я уже не зажигаю света. Здесь тоже никого нет. В замешательстве взбираюсь на капитанский мостик: там в синеватом свете неоновой лампы должен находиться вахтенный матрос, который, завидев меня, вскочит от неожиданности и разбудит корабль, погруженный в непонятный, заколдованный сон. Но на мостике тоже нет ни души, и что уж совсем странно: на сверхсовременном мостике, где на каждом шагу я натыкаюсь на радары и металлические коробки навигационных приборов, посреди тускло и холодно поблескивающего волшебного царства техники высится полутораметровый деревянный штурвал, как будто я попал в мир сказок Ганса Христиана Андерсена. Кладу руку на штурвал. Он теплый, каким обычно и бывает дерево. Охватившее меня настроение невозможно, да и не следует продлевать. Закрываю дверь и тихо спускаюсь на вторую палубу, уже ничему не удивляясь, потому что с радостью принял правила игры, царящие на этом таинственном корабле. Со второй палубы попадаю снова на главную. Оттуда каким-то потоком несет меня на нижнюю палубу, где царит такая же безмолвная тишина, и только из-под одной двери сочится свет. Открываю дверь. Передо мной просторная, ослепительно освещенная кают-компания. На диване, за большим столом, сидит боцман в коричневой мохнатой кофте и играет с пареньком, по-видимому сыном, в шахматы.

– Добрый вечер, - говорю я, совершенно очарованный.
– Когда кончите партию, отведите меня, пожалуйста, к капитану.

– Здрасте-здрасте...
– говорит боцман.
– Ну, так я пойду конем... Здравствуйте, я и есть капитан. Очень приятно, сейчас я покажу вам вашу каюту.

Каюта значительно больше, чем на "Вилянах": широкий диван, письменный стол и окно, не имеющее ничего общего с мореходством; эта сверкающая махина оснащена никелированными рамами и бронзовыми рычагами, затворами и каплесобирателями, она завешена белым шелком, затемняется шторой, ограждена жалюзи, обрамлена веселыми, цветастыми занавесками; окно выходит на прогулочную палубу левого борта, широкую, как терраса горного отеля, и в довершение всего оно еще трех-{207}створчатое. Я уже сказал, что это кокетливый корабль, - так оно и есть. Ниша для умывания по размерам вполне соответствует приличной ванной комнате.

– Душевая находится рядом с моей каютой, - говорит похожий на сатира капитан, облик и жесты которого выдают в нем жизнелюбивого южанина. Чувствуйте себя как дома.

А я и в самом деле чувствую себя как дома, почувствовал четверть часа назад, милый Юрий Иванович, когда положил руки на ваш сказочный аварийный штурвал. Термометр показывает +28° по Цельсию. Распахиваю окно, и занавески элегантно вспархивают от соленого порыва ветра, неправдоподобного, как далекое эхо Восточно-Сибирского моря. Включаю вентилятор, сбрасываю грязное белье, открываю полиэтиленовый мешочек со стиральным порошком, устраиваю достойную ситуации постирушку и нежусь под душем в густом облаке пара. Переодеваюсь, зажигаю настольную лампу, отбрасывающую мягкий свет, раскладываю книги, вынимаю кружку для заварки кофе, закуриваю сигарету и начинаю ждать, когда постучат в дверь.

ПОЧЕМУ УХА ВИЙДАЛЕПА БЫЛА ТАКОЙ СОЛЕНОЙ

– Я старший помощник, заходите, пропустим по стаканчику.

Он приводит меня в каюту, вернее, в комнату радиста - как-то неудобно втискивать в жесткие, суровые рамки морских понятий эти хоромы речного корабля. Дверь из комнаты радиста открывается в смежную радиорубку, откуда, как с далекой планеты, доносится тихая музыка. Входит благодушный капитан. Он принадлежит к тому типу людей, которые любят поесть, почитать и посидеть на солнышке.

– Итак, вы не побоялись явиться на наш корабль?

– Почему же я должен был бояться?

– Нам платят за страх, - коротко рассмеялся он и отпил большой глоток.
– Это консервная банка. Обшивка у нас из пятимиллиметровой жестянки.

– Но вы ведь плаваете?

– Это другое дело. А у вас пока еще есть время подумать. В Чукотском море мертвая зыбь. Нам она категорически противопоказана.

– За наше успешное плавание. {208}

На закуску у них какая-то восхитительная рыба, и вообще здесь легко и весело, как у Нука Эрни на острове Муху в "Монологах" Юхана Смуула.

– Я знал одного писателя, - произносит капитан и рассказывает историю, если не ошибаюсь, про Бабеля.

– А вы бывали в музее Айвазовского в Феодосии?
– неожиданно спрашивает старпом.
– Вот кто умел! Эти теперешние, - очевидно, он уже успел приложиться, - я бы их всех в каталажку посадил и не выпускал, пока не научатся рисовать по-человечески. Но это совсем не значит, что я сторонник крайностей.

– Откуда у вас такая вкусная рыба?

– Ах, рыба...
– Капитан деловито разглядывает тарелку, потом поднимает трехлитровый баллон, смотрит на свет, нюхает содержимое.
– Пожалуй, она у нас еще с Пеледуя.

– С Пеледуя?!
– не верю я собственным ушам.
– Вот это да! Как же вы попали на Пеледуй!

– А вы знаете эту речушку?

– Еще бы! Я прошел по ней на байдарке и написал об этом книгу!

Теперь настала очередь капитана удивляться, но все, что я сказал, сущая правда, кроме величины этой, как говорит Юрий Иванович, речушки. Пеледуй - речушка только по сравнению с Леной, в которую она впадает. На самом деле это красивая порожистая река, шумно текущая между высоких скал и непроходимых лесов. Она так красива, что в Эстонии каждый ее метр считался бы заповедным, а в Германии, кроме того, на ней через каждые сто метров поставили бы по какой-нибудь укромной мраморной скамье Кнопфлауха или Гогенмюллерна и построили конечную станцию горной железной дороги. Одним словом, у меня есть кое-какие права на эту реку.

– Мы там зимовали.

– На Пеледуе?! Откуда же вы, в конце концов, идете?

– Вообще-то из Чехословакии.
– Капитан называет верфь.
– Оттуда вниз по Дунаю, по Черному морю, потом вверх по Дону и Волге, затем по каналам и шлюзам в Онежское озеро, пока наконец в Архангельске не выяснилось, что в море нас не выпустят.

– Почему же?

– Пятимиллиметровая обшивка.

– Ничего себе новость! Как будто этого раньше не знали?! {209}

– Не знали, что у нас на пути море? Ну, видите ли, в министерстве один отдел планирует, другой заказывает, а третий распределяет. Вот мы и странствуем уже второй год на судне, которое построили в Чехословакии, а плавать должно на Амуре. Никому в голову на пришло задаться вопросом, как доставить его на место, раз оно не может выйти в море.

– Звучит не очень убедительно.

– Ну, побывай вы в нашей шкуре, заговорили бы иначе.

– И все-таки вы получили разрешение выйти в море?

– До сего дня - нет!

– Невероятно!

– Морские власти запретили, речное пароходство разрешило. Дело в том, что корабль не выносит качки, а лед может расплющить его, как яичную скорлупу.

– Вы шутите!

– Серьезно говорю! Подумайте сами, чего это стоит: идем полный навигационный год, а дальше Лены не продвинулись. На западе по крайней мере попадались бухты, где можно было укрыться. А здесь берег как стена, мышонку и тому негде спрятаться.

– И все это время вы на борту?

– Как же иначе! В устье Пеледуя мороз доходил до пятидесяти пяти градусов, фонд зарплаты вышел, команда разъехалась кто куда, кто же будет смотреть за кораблем? Вот мы только и остались, - капитан кивает головой в сторону старшего помощника и радиста, - мы втроем да еще моя жена.

– И жена с вами?

– Конечно. А когда мне еще жить с семьей? Я перегонный капитан, перевожу корабли с верфи в порты, где они будут приписаны, весной ухожу, осенью возвращаюсь. Когда же?

Он захватывает вилкой почти прозрачный ломтик пеледуйского лосося и, проглотив, прополаскивает его вином. У него это здорово получается. Спрашивает:

– А вы заметили, что в Пеледуе вода местами соленая?

– Нет, хотя... Да, в самом деле...

Я начинаю хохотать. Бывает же так: случайно встреченный в Ледовитом океане капитан через десять лет объясняет мне, почему уха, сваренная Антсом Вийдалепом как-то вечером на Пеледуе, оказалась такой соленой. {210} Раньше с ним ничего подобного не случалось. Мы позволили себе деликатно намекнуть ему на это. Он растерялся и почувствовал себя несчастным. Наверно, я никогда не воскресил бы в памяти этот ничем не примечательный вечер и он навсегда канул бы в бездонные колодцы памяти, но вот он снова со мной, вместе с воспоминанием об опрокинувшемся над водой ракитнике, возле которого мы остановились на ночлег и разожгли костер. Почему бы мне и не смеяться, если этот мир, пройденный вдоль и поперек, стал таким по-домашнему обжитым. И при этом он совсем не уменьшился в размерах, - во всяком случае, для меня.