Чтение онлайн

— А я верю. В жизни чего только не бывает. Но хочу тебе сказать: прорабу не говори, что бросил учебу, понял? Во-первых, все равно не поверит. А если и поверит, то на работу не примет. Скажет: поступил учиться и бросил, значит, и работать будет плохо. Не смог, мол, поступить, провалился, понял? Скажи, в село возвращаться стыдно, хочу, скажи, проработать годик, понял? Не так разве? Базар, если он так скажет, правда ведь, неплохо будет?

— Конечно, — поддержал его Базар и взглянул на часы. И вдруг, размахивая руками, жестикулируя, как артисты на сцене, прочел:

— Видал, а? Не зря мы его поэтом окрестили! Талант! — сказал сиплый Берды и повел Джуму на работу.

Через полмесяца Джума уже свыкся с парнями и работой. Теперь он не волновался, как дотянет до зарплаты: пятерка, которая была отложена для Шаммы, сколько он ни предлагал ее шоферу, осталась при нем. А кроме того, дней пять назад прораб выдал ему аванс — пятьдесят рублей. Джума на радостях рассказал все в бригаде. Ему опять не поверили:

— Уж кто-кто, а Шаммы сроду от денег не откажется, — с сомнением сказала Халима-апа. — А чтобы прораб дал кому-нибудь аванс, такого у нас еще никто не видывал.

И все равно на душе у Джумы было легко. В бригаде его приняли как своего, а вот то, что с ними начала работать Зохра, всех удивило. Оно и понятно: часами они простаивали под ее окнами, радовались, услышав от нее два-три слова, а улыбнется — им казалось, гора сошла с места. И вот она здесь, рядом, в бригаде.

Базар, который и раньше сох по Зохре, преобразился. Он говорил не останавливаясь, чтобы как-то развлечь девушку, а по ночам слагал стихи. Когда ребята угрожали, что перестанут величать его поэтом, будут звать Тахиром, он отмахивался: «А что, неплохо!» и улыбался.

— Девушки не должны нести носилки спереди, — говорил он Зохре и переводил ее назад. А когда та становилась сзади, он отсылал ее вперед, говоря: «Негоже девушкам таскать тяжести».

Рустам, правда, не усердствовал, как Базар, но и он был неравнодушен к Зохре. В отличие от Базара Рустам решил покорить девушку своей серьезностью, молчанием. Пусть Базар разливается соловьем, это все одни слова, главное — сила, а силы Рустаму не занимать. Раньше, бывало, сломается бетономешалка — громче всех возмущается Рустам, а теперь — работает она или нет, он готов в одиночку ломить за всю бригаду.

Даже сиплый Берды, который раньше не брился неделями, теперь каждый день приходил выбритый, благоухая одеколоном, и — самое удивительное — он перестал хвастаться.

Джума наблюдал за товарищами, удивлялся им и ничего не замечал за собой. Чего они суетятся, думал он, а сам не мог оторвать от девушки глаз. Зохра и впрямь была удивительно хороша собой. Впрочем, спроси кто-нибудь Джуму, что в ней такого красивого — он не сумел бы ответить. И верно, что? Может быть, черные, влажные, как у козленка, глаза? Или стройный, тополиный стан и белоснежная кожа? Она вся была красива. И если вправду говорят, что красавицы прибавляют мужчинам мужество, силу, вдохновение, то Базар без сомнения станет поэтом, а Рустам — первоклассным спортсменом.

Сколько Джума ни думал о Зохре, ему хотелось думать о ней еще больше. Он только о ней и говорил. Но вот появился новый бригадир, и все внимание переключилось на него.

День уже клонился к закату. Человек лет шестидесяти, приехавший на мотоцикле «ИЖ-Юпитер», прошел в контору прораба и немного погодя вышел вместе с Давидом Моисеевичем.

— Познакомьтесь, ребята, это ваш бригадир. Зовут его Таган Сахатович. Он человек негордый, можете звать просто Таган-ага, не обидится, — пошутил прораб. Он рассказал, что бригадир участвовал в строительстве мостов Каракумского канала, что он бывший фронтовик.

Джума молча выслушал хвалебные речи прораба, холодно оглядел новичка. У этого человека было все, кроме одного весьма необходимого качества — молодости. Поэтому новый бригадир не заинтересовал Джуму.

Прораб не стал знакомить Тагана-агу с каждым в отдельности, сказал только — прекрасные ребята, а это украшение коллектива — Зохра, а вон там, на автокране, ее мать, Халима, — и торопливо зашагал к арматурщикам.

Все сразу как-то заскучали. Ведь замечательно жили, весело работали, а теперь всему конец, подумал Джума. Старики, они десять раз на дню читают нотации. Меряют всех по своей мерке…

Он исподтишка наблюдал за новым бригадиром, который оставил мотоцикл около арматуры и пошел осматривать мост. Выглядел он тихим, мягким, но Джума подумал — старики, они хитрые, сейчас кажется добреньким, а как освоится, тут-то себя и покажет. И он вспомнил, как встретил его прораб в первый день у себя дома и как в конторе…

Когда после завтрака Джума вошел в контору, за столом сидел совсем не тот человек, с которым он разговаривал два часа назад.

Что, от него убыло бы, если бы ответил на мое «валейкум»? Так нет, в день, говорит, один раз здороваются. Я ему — приехал к вам работать, а он — посмотрим, говорит. А я ведь не милостыню прошу, я ему свой труд предлагаю. Расселся за столом, строит из себя бог знает кого, разглядывает мои документы, внимательно смотрит «особые отметки», будто я прямиком из тюрьмы к нему. Изучил студенческий билет, зачетку, Нет, нет, говорит, не могу я тебя принять, езжай обратно. Какой-нибудь слюнтяй после этого, может, и уехал бы, но не на такого этот прораб напал. Раз приглашали на работу, говорю, придется брать. А он посмотрел и говорит:

— Что-то не припомню, чтобы я тебя приглашал.

— А объявление в университете? Может, я его написал?

— Объявление не про тебя написано, ты в институт поступил, два месяца проучился и бросил. Ты и здесь не задержишься. Я таких, как ты, хорошо знаю. Тебе подавай джинсы за триста рублей с цепочками да железными бляшками. И рубашку на кнопках, чтобы ходить расстегнутым до пупа. И от туфель на высоком каблуке ты бы не отказался. Тебе чего надо? Девушек в кино приглашать, покупать им билеты, мороженое. А на все это нужны денежки. Правильно говорю? Начнешь работать, а как две-три сотни заработаешь, сбежишь в город. Я тех приглашал, кто провалился, чтобы они не шатались зря, не мучились…

Джума хоть и обиделся на Давида Моисеевича, но не забыл его слов, и каждый раз, вспоминая этот разговор, находил сходство между прорабом и своим отцом. И Таган-ага был для него одним из этих взрослых. Но все это он держал при себе, никому из друзей и словом не обмолвился.

Так и пошло. О чем бы ни спрашивал новый бригадир, в ответ звучало односложное «да» или «нет», и Таган-ага должен был почувствовать, что его недолюбливают. Но тот если и чувствовал, то делал вид, будто ничего не замечает. Однажды, деланно улыбаясь, он посмотрел на свою бригаду и сказал:

— Я вам, наверное, кажусь глупым?

И хотя на лицах ребят отчетливо читалось: да, яшули, умным вас назвать трудно: в вашем возрасте торчать в одиночестве в песках, без семьи, это как-то странно — все же Джума деликатно ответил:

— Да нет, яшули, не совсем так…

— Вижу, вижу, — улыбаясь, ответил Таган-ага, — деликатность — это хорошо, но еще лучше прямота. Я все вижу по вашим глазам.

Джуме почему-то стало его жаль. Он хотел было сказать что-нибудь приятное, но Таган-ага опередил его: