Чтение онлайн

— Ты ведь говорил, что не собираешься мне рассказывать.

— Хорошо, не буду, — ответил он.

— Ладно, клянусь, — сказал я.

— Своей честью?

— Да.

— Это не шутки, Тим.

— Я клянусь своей честью.

Он глубоко вздохнул:

— Я вернулся, чтобы забрать «Браун Бесс».

Это поразило меня даже больше, чем его заявление, что он собирался воевать. «Браун Бесс» — это ружье, которое имелось в домах у большинства жителей в Коннектикуте. Было оно коричневым и название свое получило от уменьшительного имени королевы Англии Елизаветы — ведь впервые этот тип ружей появился во время ее правления. Длина «Браун Бесс» равнялась как раз моему росту, да еще у ружья был штык длиной около двадцати дюймов. Отец повесил штык над камином. Он охотился с «Браун Бесс» на оленей, а иногда брал ее, отправляясь с другими мужчинами на поиски волка, который повадился на скотный двор. И еще отец брал с собой ружье каждую осень, когда ездил в Верпланкс, чтобы продать скотину и купить запасы для магазина. В дороге у него никогда не было неприятностей, но на его знакомых, случалось, нападали. Так что, как видите, без ружья в доме было не обойтись. Сражаться с британцами — это одно, они далеко отсюда, а вот взять ружье отца — совсем другое дело, и дело очень скверное: отец был здесь, рядом, и казался мне более реальным, чем британцы.

— Сэм, тебе нельзя этого делать, — сказал я.

— Я говорил, что это не шутки, — ответил Сэм.

Уж лучше бы мне ничего не знать.

— Ты не должен это делать, Сэм. Отец убьет тебя.

— Если у меня не будет ружья, то меня убьют красные мундиры. Кроме того, оно принадлежит семье, не так ли? У меня на него столько же прав, сколько и у всех остальных, разве нет?

Я знал, что это было не так, и покачал головой:

— Оно не принадлежит семье, оно принадлежит отцу.

С минуту мы оба молчали. Затем Сэм сказал:

— Ты помнишь, Тим, — ты дал клятву.

Лучше бы я не давал этой клятвы. Я боялся нарушить ее, но меня пугало и желание Сэма украсть ружье.

— Давай закончим и пойдем спать.

Я подумал, что, если мы ляжем спать, он сразу же заснет, потому что в тот день он прошел тридцать миль из Нью-Хейвена. Утром мы все должны будем пойти в церковь — таков был заведенный порядок: ходить в церковь по воскресеньям, а после проповеди люди, как обычно, заполнят таверну, и Сэму будет непросто взять ружье.

Я закончил доить Старуху Прю. Сэм отнес яйца в дом и вернулся, мы накормили и вымыли скотину. Говорили мало. Сэм, конечно, жалел о том, что рассказал мне о своем плане, а я думал, как бы его остановить. Наконец мы закончили.

— Пошли спать, — сказал я.

— Хорошо, — сказал он. — Ступай наверх, я поднимусь через минуту, хочу поговорить с отцом.

— Пожалуйста, пошли сейчас.

— Не волнуйся, Тим. Просто поднимайся и ложись спать.

Я не хотел оставлять его, но знал, что спорить бесполезно, поэтому я пожелал спокойной ночи отцу и матери, прочитал молитву и пошел наверх. На втором этаже нашего дома было четыре спальни, где ночевали постояльцы, когда они у нас были. У нас останавливалось множество людей, путешествующих между Стратфордом, Денбери, Литчфилдом и Норуолком [14] или даже едущих в Нью-Йорк, и по дороге им было нужно где-то переночевать. Над вторым этажом находился чердак, где спали мы с Сэмом. Там было не так много вещей — только пара кроватей. На чердак вела не обычная, а приставная лестница. Я поднялся, даже не подумав взять с собой свечу. Я знал, что все было на своих местах. Кроме того, в полу были щели, которые пропускали свет, так что при необходимости можно было что-то разглядеть. Я разделся, лег в постель и натянул на себя одеяло. К этому времени я уже порядком устал, ведь ежедневной работы в таверне было немало, но решил не засыпать и дожидаться Сэма, чтобы он рассказал мне истории о своих победах на диспутах. Чтобы не заснуть, я лег на спину и уставился в темноту, наблюдая за точками, плывущими перед глазами. Но глаза упорно продолжали закрываться. Тогда я начал повторять по памяти названия всех книг Библии и дошел до книги пророка Авдия, после чего все же уснул.

Проснулся я от крика. Я сел в постели. Кричал отец. Я не мог разобрать слова, но услышал его мрачный и суровый голос, доносившийся снизу. Затем раздался голос Сэма — он тоже кричал. Я встал с постели, тихо спустился по приставной лесенке и сжался на верхних ступеньках лестницы.

— Ты не получишь ружье, — кричал отец. — Ты не пойдешь в Уэзерсфилд, и ты сейчас же снимешь этот мундир, даже если тебе придется пойти в церковь голым.

— Отец…

— В моем доме не будет измены! Мы — англичане, мы подданные короля! Этот мятеж — бред безумцев!

— Отец, я не англичанин, я — американец, и я собираюсь сражаться за свободу своей страны.

— О Господи! Сражаться, Сэм? Стоит ли воевать из-за нескольких пенсов налогов?

— Дело не в деньгах, а в принципах.

— Принципы, Сэм? Возможно, ты знаешь, что такое принципы, а я знаю, что такое война! Тебе приходилось видеть друга, который лежит в траве с наполовину снесенным черепом и вытекающими из него мозгами? А ты смотрел когда-нибудь в глаза человека, у которого рассечено горло? Он знает, что через несколько минут умрет, он пытается молить о пощаде, но не может — ведь у него перерезано горло. А слышал ли ты, как жутко кричит человек, когда штык вонзается ему в спину? Я слышал, Сэм, я слышал. Я был в Луисбурге за год до твоего рождения. О! То была великая победа. Они праздновали ее и жгли костры по всем колониями. А я нес тело моего лучшего друга его матери — зашитое в мешок. Ты так хочешь вернуться домой? Ты хочешь, чтобы однажды утром я услышал, как у ворот останавливается повозка, и, выйдя за порог, нашел бы тебя — окостеневшего и окровавленного, с пустым взглядом, обращенным к небу? Сэм, это того не стоит. А теперь снимай мундир и возвращайся к своим занятиям.

— Я не стану, отец.

Они замолчали. Это было ужасно. Сердце колотилось у меня в груди, я едва дышал.

— Сэм, я приказываю тебе.

— Вы больше не можете приказывать мне, отец. Я мужчина.

— Мужчина? Ты мальчик, Сэм, мальчик, наряженный в яркое солдатское платье. — Как же горько прозвучали его слова.

— Отец…

— Ступай, Сэм! Ступай! Уйди с глаз моих! Мне невыносимо смотреть на тебя в этом отвратительном мундире. Убирайся! И не возвращайся, пока не оденешься как мой сын, а не как чужой!

— Отец…

— Ступай, Сэм!

Раздался шум. Отец дышал так, как будто только что взобрался на гору. Затем хлопнула дверь. Я испугался, что отец поднимется, и начал взбираться по приставной лесенке наверх. Но затем до меня донеслись какие-то странные звуки, которые я никогда не слышал раньше. Они привели меня в замешательство. Снова соскользнув на ступеньки, я начал осторожно и медленно спускаться вниз. Спустившись на пару ступенек, я заглянул в пивной зал. Голова отца лежала на столе — он плакал. За всю свою жизнь я никогда не видел отца плачущим. Я понял: наступают плохие времена.

Отец был крещен Элифалетом, но все называли его Лайф. Мою маму звали Сюзанна. Отец родился в Реддинге, где была наша таверна, а мама — в Нью-Йорке. Она приходилась отцу кузиной, и ее братья, Плэтты (девичья фамилия матери была Плэтт), все еще жили в Нью-Йорке. Я их никогда не встречал, но каждый год, когда отец ездил в Верплэнкс-Пойнт, чтобы продать скот и купить запасы для магазина, он останавливался у них и узнавал последние новости.

По сравнению с такими местами, как Нью-Хейвен, Реддинг был небольшим городом — хотя, по правде сказать, Нью-Хейвена я никогда не видел. Единственный крупным городом, где я бывал, — это Фэрфилд, куда я иногда ездил с отцом и Сэмом, чтобы купить сахар или ром, которые привозили с Барбадоса на больших кораблях. В Фэрфилде жили тысячи людей, по крайней мере, так казалось, а в Реддинге всего только несколько сотен.

Реддинг делился на две части — Центральный Реддинг и Реддинг-Ридж, в котором мы жили. Наша таверна находилась на пересечении дороги Денбери — Фэрфилд с Кросс-Хайуэй. Через дорогу от нас были церковь и кладбище. Около церкви, на другой стороне Кросс-Хайуэй, лежало голое поле, где проходили строевую подготовку английские солдаты. По соседству с нами находился дом Беттсов, а чуть дальше была разбросана дюжина других домов — Сэнфордов, Роджеров, мистера Херона и других. Наша таверна выглядела бедновато и была крыта гонтом, а дома побогаче, к примеру мистера Херона, были обшиты гладкими белыми досками.

Церковь в Реддинг-Ридже — англиканская, то есть английская — в Англии все ходят в такие, или, по крайней мере, должны ходить. У нас в Коннектикуте была свобода вероисповедания, так что можно было выбрать церковь по желанию — если ты, конечно, не папист [15] . Но едва ли в Коннектикуте можно найти паписта. В Центральном Реддинге была пресвитерианская церковь, поэтому пресвитерианцы строили свои дома там, а англиканцы — здесь, в Ридже.

Так как нашей церковью была англиканская, люди здесь, в Ридже, были на стороне тори и хотели оставаться подданными короля. По правде говоря, я не понимал, о чем шли споры. Сколько себя помню, люди спорили, должны ли мы подчиняться правительству Его Величества, или нам следует восстать против этой власти. Но почему-то в этом споре было не две стороны, как обычно бывает, а не менее шести. Некоторые считали, что король — это король, так уж сложилось, и мы должны делать то, что он сказал. Другие утверждали, что люди вольны сами решать, что им делать, а потому следует восстать и прогнать всех красномундирников. Третьи говорили, что они рождены англичанами и хотят умереть англичанами, но колонии должны иметь больший вес в собственном правительстве и неплохо бы дать красным мундирам почувствовать вкус крови — просто для того, чтобы показать королю серьезность наших намерений. Да, идеи были самые разные: что мы — новые англичане — должны объединиться, или что колонии должны создать большое единое правительство, или… Я даже не могу вспомнить позиции всех сторон, которые участвовали в споре. Не удивительно, что тех, на чьей стороне оказался Сэм, называли то патриотами, то мятежниками, и это сбивало с толку. Я так много слышал и читал в газетах обо всем этом, что перестал обращать внимание — все влетало в одно ухо и вылетало из другого.