Чтение онлайн

— Вот это замок. — вздыхаю, когда мы подъезжаем к высоким решетчатым воротам. — Всё, ждите. Я пошел.

Выбравшись из машины, подхожу к воротам. Охраны не видно, но металлическая преграда медленно отъезжает в сторону, давая мне возможность попасть внутрь. Ждет, значит… Это хорошо.

Поправив очки и перехватив папку с компроматом поудобнее, уверенно захожу внутрь и направляюсь напрямик ко входу в шикарный особняк. По сторонам от дороги растут идеально ровные конусы туй и горят фонари.

Беспрепятственно поднимаюсь по лестнице и захожу в большой холл. Здесь меня уже встречает охрана. Один из “людей в черном” досматривает меня на предмет оружия и коротко отзывается в рацию, что я чист, затем кивает следовать за ним.

Поднимаемся на второй этаж, проходим длинный коридор и останавливаемся перед тяжелой двойной деревянной дверью. Мой проводник стучит — створки тут же распахиваются. Захожу внутрь один.

В кабинете Микулина полумрак: горят бра на стенах и настольная лампа. Верхний свет выключен. Мой враг сидит за столом, потягивая из бокала виски со льдом. Жанны нет, но я понимаю, что она должна быть где-то совсем рядом. Лишь бы жива.

Я запрещаю себе думать о том, что я мог не успеть. Потому что тогда моя жизнь потеряет смысл. Но показывать свое волнение сейчас я не имею права.

Молча прохожу к столу, оценив, что за моей спиной осталось двое охранников. Присаживаюсь в кресло напротив Микулина и протягиваю ему папку, в которой лежит бумажный конверт.

Он молча принимает ее из моих рук, вытаскивает конверт и, откинувшись на кресло, достает фотографии, что добыл мне Руслан. Перелистывает их без единой эмоции и бросает быстрый взгляд мне за спину.

— Я бы не торопился, — усмехаюсь, понимая, что это сигнал охране. — А то некому будет дать команду вторую часть фотографий утилизировать. Вы же не думали, что я идиот?

— Что ты хочешь? — Микулин снова коротко смотрит на своих бодигардов и со вздохом откладывает фотографии в сторону.

— Злобину, — сверлю его взглядом. — Снаружи ждет машина. Как только Жанну довезут до оговоренного места, конверт со второй частью компромата будет утилизирован и предоставлен отчет.

— Предлагаешь мне тебе на слово поверить? — ухмыляется Микулин ровно.

— Предлагаете нотариуса вызвать и задокументировать? — усмехаюсь. — Мое имя слишком известно, чтобы я мог рисковать репутацией. Но, я останусь здесь, как гарант, пока сделка не будет завершена. А потом Жанна подаст на развод, и мы с вами забудем о существовании друг друга. Идет?

Молча смотрю на охранника Микулина, который заходит в спальню для гостей, где в данный момент нахожусь я. Это сам начальник безопасности.

Я все так же прикована стяжками к стулу и уже даже не пытаюсь из них освободиться — тонкий пластик больно впивается в травмированную от сопротивления кожу.

— Сиди смирно, — предупреждает начбез, хмуро глядя на меня, а затем достает нож.

Сжимаю кулаки, когда он подходит ближе. Неужели, перережет мне горло? И что они сделали с Доманским?

Наблюдаю, как, склонившись надо мной, он просовывает лезвие между моей рукой и ручкой стула. Когда нож разрезает одну стяжку, шиплю от боли, но с трудом верю в происходящее. Меня отпускают? Или поведут в лес убивать?

Ничего не спрашиваю, потому что бессмысленно. Нужно решить, что делать сейчас — ждать или бороться.

Мы на втором этаже, до земли метров пять. Прыгать не вариант, поэтому лучше дождаться, когда меня выведут на первый этаж или улицу и там попытаться вырваться.

Освободив вторую руку, мой конвоир принимается освобождать ноги. Схватить бы его за голову и врезать со всей дури об колено, но, скорее всего, за дверью стоит второй. Они чаще всего ходят по двое.

— Рыпнешься — я тебя пристрелю, — будто прочитав мои мысли, коротко бросает он, не глядя на меня.

Выхватить у него пистолет из кобуры, пока будем идти? Нас учили самообороне, но это было слишком давно, а у людей Микулина достаточно хорошие физические показатели, чтобы надеяться, что я окажусь проворнее.

— Вставай, — начбез отстраняется, не пытаясь причинить мне боль.

Поднимаюсь на затекшие от долгого сидения ноги и едва не падаю. Туфли уже давно слетели и потерялись, и я переминаюсь босыми ногами на прохладном паркете.

Начбез подхватывает меня под локоть и помогает удержать равновесие, а затем, рыкнув короткое “пошли”, ведет к выходу.

— Интересно, а вы когда-нибудь убивали женщин до меня? — холодно усмехаюсь, когда дверь открывается, и я попадаю в пустой коридор.

Все эти мужчины — бывшие работники органов или военные в прошлом.

— Наверняка, в вашем послужном списке есть парочка неугодных представительниц слабого пола. Неужели деньги не пахнут, и при хорошем гонораре можно забыть про честь мундира и слово офицера? — задумчиво вздыхаю, выводя своего конвоира из душевного равновесия.

Он хмурится, и я краем глаза вижу, как на его скулах играют желваки. Бесится, но молчит и не трогает меня. Даже не осаждает словесно. Интересно. Ему нельзя меня трогать?

— Заходи, — он толкает дверь в кабинет Микулина. — Без глупостей.

Делаю шаг и замираю. Из груди рвется облегченный, и в то же время болезненный, вздох, потому что горло сдавливает спазмом. Дэн жив. Сидит в кресле напротив Микулина, закинув ногу на ногу.

— Как видишь — жива и здорова, — хмыкает мой юридический муж.

Доманский ничего не отвечает, просто поднимается из кресла и идет ко мне. Приобняв за талию, разворачивает к выходу из кабинета и выводит меня обратно в коридор. Оборачиваюсь и смотрю в глаза Микулина. Он провожает меня жутким тяжелым взглядом, будто мысленно разделывая по частям.

С нами выходит все тот же начбез. Дэн недовольно косится на него, а потом отпускает меня и, придержав за плечи, серьезно смотрит в глаза.

Шмыгаю носом, хотя сейчас вообще не время расклеиваться.

— Ну, тише, — шепчет Доманский, прижимая меня к груди. Обнимаю его со всей силы. — Сейчас не время. Скоро тебе ничего не будет угрожать. Внизу, за воротами тебя ждет машина. Раф отвезет тебя к Диане, завтра ты уже будешь разведена.

— Дэн, — испуганно выдыхаю и отстраняюсь, вглядываясь в его глаза и пытаясь сквозь деловую холодную маску разглядеть настоящие эмоции, но Доманский сейчас выглядит так непроницаемо, как тогда, когда я впервые его увидела спустя двадцать лет. — А ты?