Чтение онлайн

«Кому рассказывать об этом? Кто поверит, что это правда, а не вымысел? Зовут меня Андрей Подольцев. На данный момент я — командир разведроты (а лучше сказать, бывший командир), лейтенант. Если следовать анкете, то родился, учился, вырос без проблем. Институт не закончил, был призван в действующую армию по причине начала войны в Советском Союзе. Рвался на поле сражения, хотелось сразу всех фрицев одной пулей убить, да, смешно — мальчишка был. Женат не был, поэтому и жалеть меня, если убьют, было бы некому. Зато мечтал погибнуть, как герой. Сам я сирота, тетка меня воспитывала. Сейчас уже не знаю, что с ней. Пытался разузнать, да где там: бумаги все перемешаны, люди разбросаны по всей стране — никого не найдешь. Может и жива еще. Пошел в армию, отправили в учебку. Обучали на связиста, потом отправили на фронт. Много чего повидал. И страшное, и радостное, особенно когда немец на глазах подыхал. А потом ранили, в госпитале лежал. После в тыл в отпуск ехать было не к кому, решил вернуться в свою воюющую часть самостоятельно. Да, только попал в окружение с остатками таких же, как и я, бывших раненых, пробирающихся к своим. Думали, что хана нам всем, так нас в кольцо скрутили. Но нет, есть Бог на свете. Спасли нас внезапно выскочившие из леса партизаны. Враг был просто не готов морально к такому натиску. Немцев уложили, нас партизаны с собой взяли. Просто как в сказке. Так и стали мы партизанить. Поскольку нравы в лесу не такие как в действующей армии и есть возможность проявлять инициативу, то здесь я весь свой боевой запал и выложил: ходили в разведку, пару раз взяли языка с ценными документами. И вот, я уже разведчик. Через полгода, это стало моей жизнью: ночь, притаившись в лесу, ждешь врага, стараешься не шелохнуться и дернуться от противного жужжания комара, сидящего на твоем носу; адреналин ухающий в крови после удачно проделанной операции; недовольство собой, если что-то пошло не так, тактические разборы вылазок… Потом нас „нашли“ свои, и мы присоединились к регулярным частям советской армии. И здесь я без дела не остался. Круто воевали тогда с врагом. А разведка дело тонкое. Нельзя просто так выйти к фрицу и сказать „Мать твою, такперетак, а ну, сдавайся, гниль отворотная“. Надо, чтоб он был не ниже офицерского чина, да еще и документы важные вез. Иначе, смысла в его пленении нет. Или когда диверсию сделать. Тоже непросто. Терпение огромное требуется… Это я так подробно, братцы, рассказываю для тех, кто думает, что разведчикам самая простая работа достается. Нет на войне легкой или трудной работы — вся она сложная, но на благое дело направленная. Значит, и делать ее надо по высшему разряду. Только вот никто и не догадывается, каково порой бывает невыносимо жутко от постоянного адреналина в крови, нервотрепки, тягостного ожидания в засаде, в грязи, а то и в болоте по самое „не хочу“. Лишний раз и поговорить то не с кем, иначе, нельзя. А что говорить про то, чтоб проорать. Как снимает напряжение разведчик? Ну, некоторые пьют, а такие как я ищут другие способы выброса энергии. Мне пить нельзя — мутит меня от алкоголя, мало не покажется. Ну, еще рюмку, две… а дальше… Аллергия, что ль какая у меня. Все ребята ржут надо мной, говорят, не мужик. а что делать? Не дано мне значит, спиться! Пытался через другое напряжение снять. Ну, с женщинами… сами понимаете. Да только не всегда женщина оказывается рядом, да и не всякая (как оказалось) снять его может. Другая какая, и ласковая и все хорошо, а как коснется меня, ну все хоть режь, а хоть выпрыгивай из постели. Не могу такую не только поцеловать, подойти к ней бывает противно. Не принимает организм ее, бабу, хоть ты тресни!. И что это со мной? Да, хохочите дальше, только мне то это тоже не до радости великой. Раньше то все было ладно. А вот с год назад это началось, как потравились мы капитально всем нашим разведподразделением. Освобождали деревню от фрицев. Решили в баньке местной искупаться, попариться. Да напарившись, нашли под топчаном бутыль чего-то, решили выпить. Ну и гадость была жидкость там, я вам скажу! Кто знает, чего нас черт дернул выпить это вражеское пойло (по-другому и не назовешь). Потому может, и говорят, что разведка не знает ни страха, ни границ безумным поступкам. Короче, я как обычно 2 рюмки влил в себя и все. А утром у меня по телу сплошная синева пошла. Все тело болит, чешется, волдыри повылазили. А ребятам было хуже. Двое отравились до смерти, а остальных троих еле откачали, так их напиток доконал. И чего туда фрицы намешали? Вздрючило нас начальство по первое число. Ну и поделом нам всем — в следующий раз умнее будем и осторожнее с незнакомым пойлом. Вот с этого дня проснулось у меня обоняние на окружающих. Как запах где не тот, ну не подходит мне — все, не могу общаться с человеком, будь то старик или прекрасная девушка. Что до красавиц самих, то остались лишь они в довоенных воспоминаниях. Да разные были… А одна, ну очень миленькая, нравилась больно. Как оказывалась она поблизости от меня, так дух захватывало и жаром всего зажигало изнутри. Просто пошевелиться не мог, до такой степени возбуждала. И подойти к ней долго не мог — боялся натуру свою не сдержать. А она тоже, кажется, была ко мне неравнодушна. Таней ее звали. Хм, где она теперь?»..

По последним данным оказалось, что наш разведпост будет проезжать немецкий автомобиль, везущий из штаба ценную информацию. Приказ начальства: захватить документы. — Надо хорошенько подготовиться.

Данные разведки: ожидаемую машину встретили по графику. Непредвиденной оказалась засада, которая ждала на пути в лагерь. Из боя выбрались двое, остальные погибли. Командир разведгруппы лейтенант Андрей Подольцев передал документы с радистом, а сам остался прикрывать отход группы. Назад в часть лейтенант Подольцев не вернулся ни на этот, ни на следующий день. Его тело также не было найдено среди убитых.

«Донесение в штаб фронта: Сведения, добытые разведгруппой лейтенанта Андрея Подольцева, содержат сверхсекретную информацию о последних планах и перемещениях немцев, а также последние шифровки из Берлина. Группу лейтенанта Подольцева представить к наградам за проявленную доблесть и мужество».

А что же сам Подольцев? Увлекая за собой немцев, он спустился в карьер в нескольких километрах от места засады. Находясь в нервном возбуждении, он вряд ли задумывался о последствиях своих действий, держа в голове лишь одну мысль «Дать возможность радисту Семенову добраться до своих с важным пакетом».

Карьер был залит дождем, грязная жижа мешала бежать, но не мешала скрываться в толще грязи. Врагов оставалось еще трое — очень много для одного уставшего и напряженного человека. Пуля попала в руку, другая в бедро. Встать было трудно и больно. Зато оставалась возможность жать на гашетку автомата. Пук! Патронов не было. Но в кармане еще оставалась граната. Он сжал руку с гранатой. Вся молодая жизнь его пролетела перед глазами. «Неужели, я сейчас погибну? И никто, никто не вспомнит обо мне? А если не выдергивать чеку, не разжимать руки, то немцы… нет, лучше смерть фашистов от взрыва…» Внезапно в душу проник легкий ветерок страха. Нервное напряжение усилилось. Умирать не хотелось, ну никак. Страх рос. Мозг не желал подсказывать правильное решение. А враг подбирался все ближе. Хотелось жить; жить и бороться. «А, ну как, выживу. Притворюсь мертвым, фрицы поверят, оставят валяться тут. А потом выберусь и отомщу…» То, что потом он будет укорять себя долго за эти минуты слабости, было сейчас неважно. Главное, выжить. Он притворился убитым. Но ведь все происходящее явь, а не сон. Нельзя просто так сказать «Я сплю, сейчас плохой сон закончится. Плохие люди уйдут. А у меня все будет хорошо».

Реальность намного ужаснее. Нет, они не убили его быстро и сразу. Они поняли его колебания и желание выползти живым из передряги. Они тоже устали и были навзводе. Они тоже потеряли своих товарищей и были готовы растерзать разведчика как жертву. Так и случилось. Немецкие сапоги впивались под ребра, приклады автоматов пробивали кости, грязь заливала глаза, рот и уши. Голова гудела как самолет и взрывалась от ежесекундной боли от ударов шести ног, поочередно пинающих его из стороны в сторону. Мозг почти не слушался, и глаза давно уже застлала пелена темноты. Проблеск сознания выдал одно слово: граната. Но не было уже никакой гранаты в кармане. Она отлетела в сторону в первые же секунды экзекуции. Он не мог доползти до нее, не мог просто пошевелиться. Кровь смешивалась с грязью. Стало понятно, что теперь жить ему осталось недолго. Проблеснула мысль: «Скорей бы все закончилось!» И это закончилось. Широкоплечий немец поднял из грязи камень и изо всех сил ударил по голове разведчика. И пробормотал «Не будешь лезть, куда не следует. Сиди дома у мамкиной юбки и не поднимай кулачок на великую Германию..»

Может, хотели они его смерти не так сильно, как он их, может весь их пыл ушел на погоню и избиение, а может боялись выстрелами привлечь скрывающихся поблизости партизан, но только оставили они умирающего русского в карьере и не стали тратить пули на него. Дождь лил не стихая, молнии сверкали повсюду, как бы завершая все трагедию совершившегося здесь.

Как знать, что в конце концов спасло его? Крепкая голова или сильное желание тела жить? А может быть родная земля, на которой лежал он, захлебываясь от окружающей вокруг воды жгущими от ран губами… Только через полтора дня нашли его случайно местные жители, проходившие по полю в поисках живых, оружия и обмундирования, оставшееся от своих и от чужих — жить то надо как-то. Военные части к этому времени уже покинули район, и никто не знал, что лейтенант Половцев лежит в хате у местного ветеринара, непохожий сам на себя — комок грязи и мяса; и смотрит на мир пустыми глазами. Уже позже врачи констатируют диагноз — амнезия, потеря памяти, с возможностью восстановления ее при подходящих обстоятельствах.

Он очнулся в госпитале, куда его привез один из деревенских мужиков. Врачи, многое повидавшие на своем веку, бледнели, видя массу, что неделю назад была молодым человеком и цветущим парнем: распухшее, забинтованное существо, из всех частей тела которого кровоточили рваные раны и ссадины. 2 ребра было сломано, вывихнута и травмирована челюсть, раздроблены кости ноги. Было разорвано половина легкого, и селезенка требовала операционного вмешательства. Но что странно, кроме амнезии, пары ссадин от удара камнем, голова внешне не была деформирована. «Вот он — русский крепкий организм», — сказал один из хирургов, осматривающих еле живого пациента. — «Хотя еще неизвестно, что было бы лучше для него: жить инвалидом или вовремя отдать Богу душу». Несмотря на такое мнение врачей, организм все решил по-своему. Жить! И дышать!

И вот через пять месяцев долгого и болезненного лечения, Андрей встал с постели. Да, раны затянулись, кости срослись, тело приобрело прежнюю форму. Но последствия ранения остались. Андрей практически ослеп. Он видел свет и отблески силуэтов людей, стоящих рядом, но не мог разглядеть ничего дальше расстояния вытянутой руки. Даже при более близком приближении, предмет приобретал лишь размытые формы. Тем не менее, оставалась надежда, что со временем зрение вернется. А пока Андрей мог развивать другие сенсорные чувства: слух, обоняние и ощущение. Но даже потеря зрения была не так страшна для него, как утраченная память и все воспоминания. Через месяц после ранения, когда Андрей, наконец, заговорил, он так ничего и не смог вспомнить о своем прошлом. Единственное, что вспомнил месяца через 2, после различных тренировок и проб имен — это свое имя. Благодаря сотрудничеству деревенских жителей, что нашли Андрея, да информации о присутствии войск на территории, через военкомат, врачам удалось узнать имя, звание, дату рождения и номер части, где служил Андрей. Так, в части узнали, что он жив. О подвиге потерявшего память разведчика быстро разузнали в госпитале и в местной газете. Его товарищи пару раз приезжали навестить Половцева. Но память не возвращалась и упорно не хотела никого узнавать. Сослуживцам пришлось лишь смириться с этим фактом, и они оставили Андрея в госпитале. Дальнейшая дорога в армию была для него закрыта, но это не умоляло его предыдущих заслуг. Он стал любимцем медсестричек в госпитале. Каждая старалась обласкать несчастного парня своим вниманием. И то, что он не мог разглядеть каждую из них, лишь придавало смелость одиноким и скучающим без мужского внимания девушкам. Он стал постоянным пациентом госпиталя. В тыл его не отправляли, поскольку здесь уже врага не было. А Андрею не к кому было возвращаться — он не помнил себя.

Когда через полгода, Андрей стал понемногу выходить из палаты на свежий воздух, то решил, что без дела сидеть не будет. Он тут же принялся заниматься подсобным хозяйством, помогать старому капитану на пенсии налаживать то проводку, то починить сарай, то что-то отремонтировать. Почувствовав, что работа отнимает все силы и не остается времени думать о грустном, Андрей брался за любое дело. Он просто стал необходимой частью госпиталя. Когда стали восстанавливать разрушенные бомбежкой корпуса, Андрей и здесь был на первых ролях. Он умел все. Почти через год стал вопрос о выписке Половцева, но главврач через военкомат добились, чтобы Андрею позволили остаться работать при госпитале уже официально, завхозом. Чуть позже, ему даже выделили комнату в квартале от больницы. До самой осени 1944 г. Андрей Половцев продолжал так и жить своей второй жизнью, пытаясь что-то о себе вспомнить из прошлого, и не пытаясь думать о будущем. Врачи, наблюдавшие его и пытавшиеся излечить слепоту, лишь разводили руками: требовалась хорошая операция на глазах, но в этих местах таких хирургов— офтальмологов не имелось. А кто мог бы сделать ее в военное время, сказать не могли. «Требуется время для полного оздоровления и восстановления всех функций головного мозга. А там и память, и зрение должны вернуться». — Таков был совместный приговор врачей. И Андрей как-то свыкся с этими словами. «Это моя трагедия. Моя боль, и моя проблема». Но он замкнулся, ушел в себя. Он просто жил, считая дни, существуя сам в себе. Словно умер внутри, и была жива лишь оболочка. Андрей вставал, ел, выполнял работу и вечером ложился спать. Окружающие не могли его расшевелить и, вскоре, оставили его в покое. «Не хочет человек, чтобы его трогали. Ну, что ж, пусть остается в своем мирке». Андрей был благодарен за это. Он продолжал выполнять свои функциональные обязанности и делал это хорошо. Со временем, он научился ориентироваться в пространстве, практически ничего не видя вокруг себя. События прошлого изредка напоминали о себе, возникая, то в виде образов, то, всплывая из глубин памяти после рассказов бывших сослуживцев, которые узнав о чудесном спасении лейтенанта, приезжали навестить его. Их, конечно, не могли не поразить изменения, произошедшие с таким жизнерадостным весельчаком, а ныне осунувшимся, слепым одиночкой. Они тоже пытались вернуть Андрея к жизни с помощью общих воспоминаний, но и это было ненадолго — слишком большая дистанция в целую жизнь и целую смерть — лежала между ними. Андрею требовалось что-то большее, чем волнение от посещения однополчан. Ему не хватало какого-то сильного толчка изнутри, что могло потрясти, встряхнуть потерянную душу…

Был обеденный перерыв. От начальства мы с Кузьмичем вышли уставшие. Все утро шел дождь. Грузовики с оборудованием и персоналом остались при въезде в город Н. Дороги были непроходимы для транспорта. Мы сами добрались до центра города лишь к полудню. Дождь лил проливной, и Кузьмич чертыхался и на погоду, и на меня, и на начальство, которое выбрало местом своей дислокации небольшой пешеходный переулок, который уже по названию предполагал, что машинам туда не проехать. Переулок Тупиковый проезд. И кто придумал эдакое едкое название? Мы, и, правда, сменили несколько попуток, прежде чем обнаружили этот переулок. Слава Богу, машины там все же проезжали. Начальство обрадовалось нашему прибытию — их госпиталь не справлялся с потоком поступающих раненых, а наш полевой мобильный госпиталь мог помочь решить эту проблему. Для размещения ПМГ (полевой мобильный госпиталь) нам отдали пустырь сразу же за городом. Поскольку самостоятельно до него добраться нам было бы очень сложно, начальник пообещал выделить машину после обеда. Нам же было предложено пообедать в столовой госпиталя. Встретили там нас хорошо. (Похоже, новость о цели нашего прибытия долетела быстро и персонал радовался новым помощникам). Кузьмича увели в кабинет главного, который, к тому же оказался каким-то давним знакомым моего нач. меда. Я же осталась обсудить текущие вопросы со старшей сестрой-хозяйкой. Кормили во время обеда очень хорошо, несмотря на то, что городок то был периферийный. Нам даже пообещали организовать для ПМГ полевую кухню, т. к. наша — оставляла желать лучшего из-за постоянных переездов — а также помочь с питанием. Пока мы сидели, в зал входили врачи и медсестры. Они рассаживались за столами и, не теряя времени, обедали. Весь этот процесс был мне привычен, и я продолжала разговор с сестрой хозяйкой. Внезапно мой взгляд остановился и замер на сутулом человеке, медленно входившем в столовую. Он двигался плавно, но не очень уверенно. И хотя он знал расположение всех предметов вокруг в зале, чувствовал каждого присутствующего здесь, я поняла, что он видит всех не визуально. Веки глаз у него были полуопущены — так смотрят слепые или те, у кого есть проблемы со зрением. Он двигался к столу раздачи с подносом. После, он подошел и взял со стола вилку и ложку, а с соседнего стола — компот. Затем подошел к соседнему с нами столику и сел. Я, как завороженная, смотрела на него, не в силах оторвать взгляд. Дрожь и холод пробрали все тело. Из оцепенения меня вывел голос сестры-хозяйки: «Татьяна Александровна, что с Вами?» Комок в горле не прошел, даже, когда я с силой попыталась его выдавить: «Все хорошо. Ничего. Просто…» Я увидела, что ЕГО спина вздрогнула и плечо потянулось в нашу сторону, потом голова медленно повернулась к нам, прислушиваясь к звукам нашего разговора. Но я молчала, пытаясь совладать с волнением и смущением. И он, слегка вздохнув, продолжил обедать.

Поскольку мы уже закончили обедать и занимали место, то сестра-хозяйка пригласила пройти в другую комнату. В коридоре, наконец, мне удалось справиться с собой.

— Кто этот мужчина?

— Какой? А, это наш завхоз. Он почти слепой, но слух и координация отменные. Свое дело он знает так, что у некоторых здоровых ребят, кто работал раньше монтером или слесарем, зависть берет. Руки у парня золотые. Не повезло ему.

— А что случилось?

— Немцы ранили, а потом надругались над бездыханным телом. Довезли его к нам еле живым. Частичная амнезия и слепота — вот он, результат войны. Такой молодой, а уже инвалид. Жаль его. Совсем не осталось у него желания жить. Просто живет, потому что так получается. И не знаем, как помочь ему. — Она вздохнула.