Чтение онлайн

Однажды вечером, в феврале 1919 года, в середине весеннего триместра А. Р. Уорсли пригласил меня к себе на ужин. Мы ели дешевую еду и пили дешевое вино. Его педикюрша-сестра с ярь-медянкой на зубах сидела за столом вместе с нами. Мне казалось, что они могли бы питаться немного получше, но когда я осторожно поднял это щепетильный вопрос, мой хозяин рассказал, что они еще не расплатились по закладной за дом. После ужина А. Р. Уорсли и я удалились в кабинет выпить бутылку хорошего портвейна, которую я принес ему в подарок. Если я правильно помню, это был «Крофт» 1890 года.

— Не часто доводится пить хорошее вино, — смаковал он его.

Он удобно устроился в старом кресле со своей неизменной трубкой во рту и стаканом портвейна в руке. «Какой замечательный человек, — думал я. — И какую скучную жизнь он ведет».

Я решил немного повеселить его и рассказал о том, как проводил время в Париже шесть лет назад, когда мне удалось заработать сто тысяч фунтов на пилюлях пузырчатого жука. Я начал с самого начала и вскоре сам увлекся своей историей. Я вспомнил все, но из уважения к профессору опустил наиболее непристойные подробности. Мой рассказ длился больше часа.

А. Р. Уорсли пришел в восторг от моих проделок.

— Боже правый, Корнелиус! — воскликнул он. — Ну вы наглец! Восхитительный наглец! И теперь вы очень богатый молодой человек.

— Не очень богатый, — не согласился я. — Я намерен сделать миллион фунтов, прежде чем мне исполнится тридцать.

— И я верю, что у вас получится, — подхватил он. — Верю. Вы не боитесь неизвестности. Вы способны провернуть ловкий трюк и при этом не попасться. Вы смело бросаетесь в авантюру. А самое главное — вы начисто лишены принципов. Другими словами, вы обладаете всеми качествами нувориша.

— Благодарю вас, сэр, — склонил я голову.

— Да, но сколько семнадцатилетних юношей отважились бы отправиться на край света за порошком, которого, возможно, даже не существует в природе? Думаю, немного.

— Я не хотел упустить такой шанс, — сказал я.

— У вас великолепное чутье, Корнелиус. Великолепное. Я вам даже немного завидую.

Мы сидели и пили портвейн, я с удовольствием курил маленькую гаванскую сигару. Я предложил такую же профессору, но он предпочел свою вонючую трубку. Эта трубка производила больше дыма, чем все, которые я когда-либо видел. Она напоминала миниатюрный военный корабль, спускающий дымовую завесу на его лицо. За дымовой завесой А. Р. Уорсли размышлял над моей парижской историей. Он продолжал восхищаться, хмыкать и бормотать что-то вроде: «Удивительное приключение!.. Каков наглец!.. А как все обставил!.. Да и химиком оказался неплохим, раз сумел изготовить эти пилюли».

Потом наступило молчание. Его голову окутывал дым. Стакан портвейна скрылся в дымовой завесе, когда он поднес его ко рту. Через мгновение он появился вновь, но уже пустой.

— Ну что ж, Корнелиус, — наконец нарушил молчание А. Р. Уорсли, — вы только что откровенно рассказали о себе, настала моя очередь ответить тем же.

Последовала небольшая пауза. Я ждал. Интересно, что же он собирается мне поведать.

— Видите ли, — продолжал он, — за последние несколько лет я тоже добился некоторого успеха.

— Правда?

— Хочу написать статью о своих исследованиях, когда появится время. Может быть, мне даже удастся ее опубликовать.

— Из области химии? — спросил я.

— Немного химии, — пояснил он. — Но большей частью это биохимия. Смесь и того, и другого.

— Интересно было бы послушать.

— Правда? — ему не терпелось высказаться.

— Конечно, — я налил ему еще портвейна. — У нас уйма времени, потому что мы должны прикончить сегодня эту бутылку.

— Хорошо, — кивнул он.

— Ровно четырнадцать лет назад, — начал он, — зимой 1905 года, я случайно заметил золотую рыбку, вмерзшую в лед пруда в моем саду. Через девять дней наступила оттепель, лед растаял, и золотая рыбка поплыла как ни в чем не бывало. Это явление навело меня на размышления. Рыбы — хладнокровные существа. Какие другие формы хладнокровной жизни можно сохранить при низких температурах? Лишь немногие. И тогда я стал думать о возможности сохранить при низких температурах бескровную жизнь — я имею в виду бактерий и тому подобное. Я спросил себя: «А кто захочет сохранять бактерии? Лично мне это не нужно». И когда я задал себе еще один вопрос: «Какой живой организм скорее, чем любой другой, вы захотели бы поддерживать живым в течение длительного времени?» Ответ пришел сам собой — сперматозоиды!

— Почему именно сперматозоиды? — удивился я.

— Мне трудно это объяснить. Ведь я химик, а не биолог. Но я чувствовал, что сделал верное заключение, которое может послужить на пользу науке. Поэтому я начал эксперименты.

— С чем? — спросил я.

— Со спермой, разумеется. С живой спермой.

— Чьей?

— Своей собственной.

Последовала небольшая пауза, и я почувствовал легкое смущение. Когда кто-нибудь рассказывает мне о своих поступках, неважно каких, я сразу живо их себе представляю: ничего не могу с собой поделать. Это лишь мимолетное видение, но оно возникает всегда, и сейчас я ясно представил неряшливого старика А. Р. Уорсли в лаборатории и то, чем ему пришлось заниматься ради своих экспериментов.

— Для науки все допустимо, — сказал он, чувствуя мою неловкость.

— О, я совершенно с вами согласен.

— Я работал один, — продолжал он, — в основном поздно вечером. Никто не знал, чем я занят.

Его лицо скрылось за дымовой завесой, потом вновь предстало передо мной.

— Не стану рассказывать о сотнях неудавшихся экспериментов. Расскажу лишь о своих удачах. Думаю, они вас заинтересуют. Моим первым важным открытием стало следующее. Оказывается, для поддержания жизни сперматозоидов в течение любого времени требуются крайне низкие температуры. Я замораживал сперму, постепенно снижая температуры, и с каждым понижением срок хранения увеличивался. С помощью твердой двуокиси углерода мне удалось заморозить свою сперму при температуре минус 97 градусов Цельсия. Но даже этого было недостаточно. При минус девяноста семи сперма сохранялась не более месяца. Я должен добиться более низкой температуры, сказал я себе. Но как это сделать? В конце концов я нашел способ замораживать сперму при минус 197 градусах Цельсия.

— Невероятно, — воскликнул я.

— Как вы думаете, что я использовал?

— Не имею ни малейшего представления.

— Жидкий азот.

— Но ведь жидкий азот относится к летучим веществам, — недоумевал я. — Он моментально испаряется. В чем вы его хранили?

— Я разработал специальные контейнеры, — объяснил профессор, — очень прочные и хитроумно сделанные вакуумные колбы. В них удавалось сохранять азот в жидком состоянии при минус ста девяносто семи градусах практически вечно. Нужно было лишь регулярно пополнять контейнеры, вот и все.

— Но не вечно же.

— Вы ошибаетесь, — возразил он. — Вы забыли, что азот — это газ. Если вы сжижаете газ, он остается в жидком состоянии хоть тысячу лет при условии, что вы не позволяете ему испариться. А это несложно — нужно только плотно закупорить колбы и надежно их изолировать.

— Понятно. И сперма сохранилась живой?

— И да, и нет, — ответил он. — Сперматозоиды прожили достаточно долго, подтвердив тем самым, что я правильно выбрал температуру. Но они не сохранялись вечно. Что-то было не так. Я долго размышлял и в конце концов понял, что сперме требуется некий буфер, пальто, если хотите, чтобы защитить ее от сильного холода. Я испробовал около сотни разных веществ и наконец нашел то, что нужно.