Мой гадский сосед
Шрифт:
А теперь…
– Так, Мария, ничего не знаем, - посмеивается медсестра, - забирай мальчишку. За девочкой в следующий раз. Всё, Колька у тебя.
– Колька, - повторяю я и начинаю плакать. – Етижи-пассатижи!
– Ну, ты чего, - подходит акушерка и прикладывает к моей груди сына, - не рада?
– Я… Не знаю… - смотрю на то, как сын ловко присосался к груди, и сквозь всю эту маяту, боль, усталость, чувствую, как сильно забилось сердце, как от вида шлепающих губёшек, дыхание перехватило, и ком подкатил к горлу.
Сын заворочался, засопел, уткнулся маленькой пуговкой носа, затих.
– Колька, - погладила, еле коснувшись головки. – Николай Евгеньевич. Медвежонок, ты мой!
– Ну вот и умничка, - похвалила меня акушерка, аккуратно забирая недовольно заворчавшего сына.- А теперь отдыхай, чуть позже обрадуешь мужа.
Медведьевич, будет в шоке!
Эпилог.
– Наська, а, ну ка отстаньте от Тумана! Коля, ты же старший, смотри за ней!
Выхожу на крыльцо и наблюдаю, как это варварица мелкая, навешивает на пса весь репей, который нашла за калиткой. А Колька, засранец, ей помогает. И бедный Туман, который смиренно ждёт, когда человеческие детёныши наиграются, походит на дикобраза.
– Мань, ну чего выскочила? – спускается с лестницы, стоящей у нового сарая, Женя, и скидывает с пояса ремень с инструментами, предусмотрительно убирает подальше от наших детей. Знает, чем может быть чревато забытые и вовремя не спрятанные «интересные штуковины». Ладно, если просто засунут куда-нибудь, так что фиг найдёшь, самое страшное будет, если найдут им применение.
За пять лет в роли родителей, мы с медведем чего только не натерпелись.
Сперва легче было, пока Колька один был, а потом Анастасия Евгеньевна подоспела, и до этого мы ещё на лайте были, самый сок начался, когда Наська пошла и творить с Колькой всякую хрень научилась.
Неспроста же Колька ещё в животе Наськой прикидывался все девять месяцев, вот теперь они друг друга и прикрывают.
Малолетняя мафия, которая вполне может потеснить существующую Гадюкинскую, хотя бы на лето, пока мы здесь всем семейством чилим на каникулах.
– Жень, ну ты посмотри, что они с Туманом сделали, - негодую я.
Мне пса очень жалко. Он уже старенький. Ему одиннадцатый год пошёл, а для сенбернаров это глубокая старость, а эти маленькие беспредельщики творят с ним что хотят. То подстригут, то из шланга окатят, благо жарко и пёс высыхает очень быстро, а вот сегодня превратили его в чучелко колючее.
– Коля! Настя! Етижи-пассатижи!– рычит на них медведь, и те сразу вжимают головы в плечи. – А, ну быстро сняли с Тумана всю хероман… колючки эти, и отстали от него!
Дети, недовольно засопев и ворча, что им, видите ли, не дали завершить начатое, стали обдирать с пса колючки. Наська ещё и хныкать начала, поглядывая обиженными глазёнками на отца, оттопырив губёшку.
Ей всего-то три года, а уже понимает, как на папку надавить можно. И если Колька весь в меня упрямый, я бы даже сказала упёртый. С намеченного не свернёт, не мытьём так катаньем возьмёт, то Настя это полностью. Женена порода.
«Папина доча».
Опять же, постоянно вспоминаю, свою первую беременность, когда нам неправильно насмотрели Колю, и Женька уже тогда весь проникся Настенькой, поэтому у них связь особенная. Можно сказать, он её намечтал, ещё когда её и не было. Она вся такая же, тёмненькая, резкая, бескомпромиссная, договорится с ней, может только он.
Сядут куда-нибудь в уголок и шушукаются, и потом Наська ходит полдня шёлковая, пока Колька не соблазнит её очередной шалостью.
Так и живём. Как на войне.
Но сейчас Женя не подаётся на приёмы дочери, и они с братом смиренно снимают с Тумана колючую броню, а он меланхолично, впрочем, как и всегда смотрит на всех нас своими печальными глазами, пуская слюни.
– Ты как? Язвочка моя? – Женя подходит ко мне, обнимает, аккуратно гладит животик.
– Твоими стараниями, - язвлю соответственно прозвищу любимого мужа.
Только вышла на работу, только в институте восстановилась, и на тебе. Вот же медведь плодовитый. Никакая контрацепция ему нипочём.
И так тяжело мне третья беременность даётся.
Что Кольку, что Наську, относила, не заметила, а тут. И тошнит, и мутит, и ничего не хочется. Ни лежать, ни стоять, ни сидеть. Скорее бы уже третий месяц к концу подошёл, глядишь, легче станет.
Мы и в Гадюкино-то раньше времени поехали, ещё лето только начиналось, а мы уже собрали всё и махнули сюда, чтобы и мне легче дышалось и для детей раздолье, да и Женя стройку затеял.
Три года собирался на тёткином участке дом побольше построить, всё же нас-то теперь много, плюс ещё и родители приедут, и Мишаня с невестой заглянет. Участки-то давно объединили, а дом пока один. Вроде и хватает всем, но тесновато.
– Ну ладно тебе, Маня, - заурчал Женя, - смотри какое у нас хорошее потомство, получается, - кивнул на этих двоих разбойников, которые теперь вместо того, чтобы очищать Тумана, стали на себя навешивать репей.
– Глупенькие какие-то, Жень, - посмеиваюсь я.
– Ни чё, третий точно умнее будет, - подхватывает он. – А если нет, то будем стараться, пока не получится.
– Чего? – взвилась я моментально. – Сам рожай, медвежина развратный!
– Ох, Маня, всё в тебе прекрасно, но язык твой…Никогда не устану тебя за него наказывать, - усмехается Женя и прижимает крепче, и пока дети выселятся, целует бесконечно долго и сладко, так что я и не помню, почему злилась.