Мой истинный враг
Шрифт:
– И?
– Она кричала.
– А сейчас?
– Доктор дал ей твою футболку, и она кричит меньше.
Меньше. Но все равно кричит.
Должно быть, это к лучшему – то, что доктор каким-то образом перекрыл для оборотней все звуки из спальни. Мэтт бы сошел с ума, если бы слышал ее крики и не имел возможности приблизиться.
Он снова закрывает глаза.
Если не считать пронзительной боли, которая прошивает весь организм насквозь, он чувствует себя в физическом плане нормально. Это еще одна странность сегодняшней ночи – это первое полнолуние, которое не оказывает на него совершенно никакого влияния, не то что на Ребекку…
На Ребекку.
Почему-то все это не кажется ему совпадением.
Док выходит лишь спустя час. Он весь мокрый и тяжело дышит. Мэтт широким шагом поднимается по лестнице, на которой он стоит, огибает его, подлетая к заветной двери. Но та наглухо заперта, даже щелочки не оставлено.
Мэтт издает тихий недовольный рык – это единственное волчье, что у него сейчас получается.
Хэнка, кажется, это совершенно не впечатляет. Он ждет, пока Мэтт выдохнет и перестанет смотреть на него, как на добычу. К ним поднимается Эмма, и они с Мэттом вдвоем смотрят на доктора с ожиданием.
– Прежде, чем я отдам ее тебе, – говорит он… Мэтт проглатывает рвущуюся наружу колкость.
– Что?
– Я должен предупредить – она нестабильна, и сейчас только от тебя зависит, как скоро она придет в себя, – Мэтт кивает и снова оборачивается к двери. – Мэттью, – Хэнк подходит и кладет ладонь ему на плечо, крепко сжимая.
В эту секунду до него вдруг доходит – его колотит, как щенка. Крупная дрожь облепила его с головы до ног, он едва сдерживается, чтобы не начать трястись – очередной признак заражения крови? Блин, он в таком дерьме.
– Я все понял.
– Я… попытаюсь объяснить все после. Но сейчас подпусти ее к себе так близко, как только сможешь. Ей нужно столько твоего запаха, сколько ты сможешь дать.
Мэтт кивает (у него скоро голова отвалится столько кивать) – он больше не хочет тратить время на слова, ему нужно увидеть Ребекку – бледную, охрипшую от криков, болезненно-худую, измученную, слабую – даже такую. Любую. Главное – живую. Просто нужно увидеть.
Док зовет Эмму, и они вместе входят в комнату.
Мэтт кладет ладонь себе на грудь, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Было бы легче, если бы он чувствовал Ребекку. Потому что до этого полнолуния, до этой кошмарной ночи он хоть и слабо, но ощущал ее настроение, ее дыхание, ее эмоции. Издалека и на расстоянии. Он так привык к этому чувству, что сейчас ему страшно не ощущать Ребекку.
Проходит минута, и дверь открывается снова.
Глава 15
Ребекке кажется, что она умирает.
Она не узнает голосов вокруг, она не чувствует прохлады чужих пальцев. Она знает, что человек, разговаривающий с ней – не волк, и это ее успокаивает, но не настолько, чтобы адская боль прошла. Даже укол, который ей ставят, не помогает. Она будто сгорает изнутри.
Чувствовали ли вы хоть раз, как ваши внутренности обливают бензином и поджигают без анестезии? Ей кажется, что еще минута, и она выплюнет свою печень на пол.
– Ребекка, – говорит голос. Он знакомый, но это не кто-то из Сэлмонов и не Эмма. – Сейчас мы переведем тебя в спальню Мэтта. Станет легче.
Где-то внутри ее головы обнаруживается место для сознательной мысли – Мэтт. Волк, который виноват. Но эта мысль сейчас сырая, она плохо чувствует ее из-за боли, хотя упрямство дает о себе знать даже в таком критическом состоянии.
Ребекка говорит «нет, только не туда», а сама прижимает к лицу чужую футболку, и от запаха, растекающегося по легким, внутри все каменеет. Это как обезболивающее, которое помогает лишь минуту, а потом его нужно больше, и больше, и больше. Она делает глоток запаха Мэтта и выдыхает, чувствуя облегчение. А потом проходит минута, и ей мало, ей нужно снова, боль опять проникает в нее и проламывает себе дорогу к сердцу.
Вдох.
Мэтт пахнет лесом, каким-то незнакомым одеколоном и своей кожаной курткой. Ребекка помнит запах этой куртки, она успел ощутить его в ту минуту, когда они обнимались на парковке у входа в боулинг-клуб. Так просто – ничего лишнего. Почему-то эти объятия вспоминаются сейчас не так, как раньше. С отвращением, да, но еще немного с потребностью. Она хочет повторить их. Она хочет повторить прямо сейчас, ей нужно, и, да, она убьет Мэтта Сэлмона однажды за то, что он сотворил с ее жизнью, но прямо сейчас… Ей нужно.
– Ребекка? Ты готова? Мы поднимем тебя.
«Мы?»
Все тот же мужской голос, она знает его, она уже почти готова рассмотреть лицо этого человека, когда новый приступ адской боли сворачивает кровь. И она кричит. Кричит долго, кричит громко, кричит, колотя рукой по кровати…
В комнате Эмма.
Ребекка понимает, что это она, когда ее начинают обнимать за талию, спешно поднимая. Ребекка узнала бы эти руки и этот запах, даже если была бы совершенно мертвой.
Зуб на зуб не попадает. Ноги не держат, болит все тело, каждый орган, а во рту собирается слюна.
– Не хочу. Мне нужно… Мэтт. Мне нужно, но я не хочу…
Эмма гладит ее по груди и лицу, заставляет опереться на себя и выводит из спальни. Ребекка цепляется за кофту Эммы, кажется, разрывает ее в районе воротника… Она шепчет сбивчиво, тихо, она чувствует, как ее голос угасает. Боже, у нее нет сил даже на то, чтобы говорить.
А дальше Ребекку подхватывают другие руки – большие сильные ладони. Ее легко поднимают и несут. она хочет начать кричать и возмущаться, ведь она, мать вашу, не невеста, чтобы ее так таскать, но запах… Запах.
Ребекка прижимается к широкой груди, зарывается лицом в мягкую ткань футболки, и это все, что ей нужно сейчас. Она слышит дрожащее:
– Я держу тебя, Ребекка. Я рядом. Я всегда буду рядом.
И это почему-то успокаивает.
Кровь Мэтта заражена. Это последняя стадия. Его не спасти, даже если ее откачают полностью и зальют новую – он пропитан, он насквозь, от его собственной крови ничего не осталось. Ребекка проникла прямо в вены и течет по ним, отравляя его, разрушая, срывая контроль. Ребекка стала частью его души, она стала миром, жизнью, воздухом. Она стала тем, за кого Мэтт будет цепляться, даже если до смерти останется всего одна секунда. Он будет цепляться.