Чтение онлайн

Полей на Итаке почти нет, и зерно нам поставляют с материка в обмен на мясо, сыры и шерсть. Там, напротив Итаки, пасутся наши стада коров, свиней, овец и коз — за ними ухаживают рабы под надзором старшего пастуха Филойтия. Эти пастбища, хотя и принадлежат Одиссею, считаются землями Акарнании — в ней правят мой отец и братья; их люди присматривают за тем, чтобы наши пастухи не воровали, честно вели торговлю и отправляли на Итаку корабли с выменянным зерном и прочими товарами. Собственно, мои родичи и являются нашими главными покупателями. Поэтому мне не было необходимости наведываться на материк в отсутствие Одиссея. Да Антиклея и не пустила бы меня. Как-то раз я заикнулась, что хочу повидать родителей, а заодно и проверить наши стада, но она стала вздыхать и охать, говорить про опасности морского путешествия и про то, как легко молодая жена отсутствующего мужа может стать жертвою сплетен. Кроме того, у меня не было корабля, а уж Антиклея постаралась бы, чтобы никто из соседей не захотел мне его одолжить. Да я и сама понимала, что, если отправлюсь в путь с посторонними мореходами, ни Антиклея, ни Одиссей никогда к простят мне этого — я могла бы поехать, только если бы свекровь согласилась составить мне компанию... Но мои родные время от времени навещают меня, поэтому у меня никогда не было повода настаивать.

На самой Итаке хозяйство тоже прекрасно велось и по сей день ведется почти без моего участия. Здесь у нас пасется одиннадцать козьих стад, и пастухами командует доверенный раб Меланфий — один из сыновей старого Долия. Это человек желчный и дерзкий, но честный и добросовестный, и я, посмотрев на его работу, скоро поняла, что могу ни во что не вмешиваться...

Свинопасами Одиссея еще до моего появления на Итаке стал руководить раб Евмей, на которого я всегда могла положиться, — Лаэрт купил его, когда тот был ребенком, он вырос во дворце, играл с сестрами Одиссея и предан нашей семье. Евмей ведет дело так, как если бы он был не рабом, а хозяином. Он сам продает свиней, на вырученные средства затевает какое-то строительство, возводит новые закуты, покупает рабов, ни у кого из нас не спрашивая разрешения. Но дело свое он знает, и я позволяю ему хозяйничать на его усмотрение и закрываю глаза на то, что время от времени он режет хороших свиней для себя и своих подчиненных.

Иногда Евмей заходит во дворец, чтобы по-дружески побеседовать с хозяевами: когда-то с Антиклеей, а теперь и со мной. Он не ждет во дворе, как остальные рабы, а заходит прямо в мегарон и садится за стол — ведь его воспитала Антиклея, и он считает себя членом семьи. Я приказываю подать ему вина и мяса, сажусь у очага, и мы беседуем почти на равных. Евмей рассказывает о свиньях — их у него около тысячи — и всегда интересуется, нет ли весточек от Одиссея...

Не знаю, почему Евмей так предан моему мужу и всем нам — он помнит родной дом, из которого его украли финикийские торговцы, помнит родителей и тоскует по ним, хотя не видел их уже больше четверти века. Не думаю, что его держит на Итаке сытая и обеспеченная жизнь — ведь его отец был властителем острова, хотя и небольшого, но плодородного; вернись Евмей в отчий дом, он стал бы зажиточным человеком. Будь я на его месте, я бы давно сговорилась с какими-нибудь мореходами, пригнала им стадо хозяйских свиней в качестве оплаты и сбежала бы обратно на родину — благо остров, на котором провел детство Евмей, лежит всего в нескольких днях пути от Итаки. А он все ждет, что вот вернется с войны Одиссей, наградит его за верную службу и даст ему хорошую жену. Евмей считает, что служить хозяевам — это долг раба, даже если он родился свободным.

Честно говоря, я и сама всегда так думала, но однажды мне пришла в голову странная мысль: а что, если меня, когда я, несмотря на возражения Антиклеи, убегаю одна купаться в море, похитят пираты и продадут на какой-нибудь далекий остров? Неужели моим долгом станет повиновение хозяевам? С одной стороны — да, на то воля богов; ведь и Геракл, когда его продали в рабство, повиновался Омфале, хотя, наверное, мог без труда бежать от нее. Но с другой стороны, я супруга царя, мой долг — жить в доме мужа и хранить ему верность... Если бы мой господин захотел разделить со мной ложе, неужели я должна была бы нарушить супружеский обет? Но ведь и супружеский обет — это всего лишь долг, если нет любви.

Наверное, глупо рассуждать, какой долг выше: перед мужем или перед господином. Выше — только любовь. Именно она правит миром, ну и еще, наверное, голод — так говорит Полиб, жрец из храма Афродиты...

У Одиссея была моя любовь, и он не знал, что такое голод, однако он уплыл на эту проклятую войну и ни разу не вернулся повидать меня. Ни разу за почти десять лет...

Но я рада, что он не сделал этого. Ведь Троя далеко от Итаки — ни одному из ахейских царей не пришлось бы плыть домой так долго, как моему мужу. Моря полны опасностей, там бушует Посейдон, там безумствуют ветры — ледяной северный Борей и буйный Евр, там хозяйничают пираты... И даже если бы Одиссей отправил ко мне, например, Еврибата с весточкой, он рисковал бы потерять корабль...

Муж, уверенный в своей жене, не будет напоминать ей о себе. Настоящей любви не нужны письма, потому что мысль или чувства, изложенные на глине, становятся ложью. Разве можно выразить любовь теми же самыми закорючками, которыми Евринома записывает количество амфор в подвалах? Но и слова, которые мы могли бы передать друг другу через Еврибата, и они — ложь.

...Вот я просыпаюсь рано утром; в крохотное оконце едва пробивается рассвет, и в полутьме я скорее чувствую, чем вижу Одиссея, лежащего рядом. Наши плечи чуть соприкасаются. Я осторожно прижимаюсь к нему, кладу голову ему на грудь, и он, не просыпаясь, обнимает меня. Он тихо дышит, и я вдыхаю его запах, вбираю тепло его тела... Я сплю и не сплю, я поглощена теплом, покоем, счастьем... А рассвет разгорается, и вот уже его лицо становится отчетливо видно на подушке. Я протягиваю руку и глажу его по лбу, перебираю волосы, а он в полусне трется щекой о мою ладонь... Может быть, это и есть правда о нас...

Было скота у него без числа. Средь мужей благородных

Столько никто не имел ни в итаке самой, ни на черном

Материке. Даже двадцать мужей, если вместе их взять всех,

Столько богатств не имели. я все их тебе перечислю.

На материк ты пойдешь — по двенадцать его там коровьих

Можешь стад увидать, свиных, овечьих и козьих.

Их и чужие пасут и рабы самого господина.

А на Итаке — в конце ее самом — пасется вразброску

Козьих одиннадцать стад под надзором мужей превосходных.

Поочередно они пригоняют козла ежедневно

В город, из жирных козлов отобрав, кто покажется лучше.

Я же этих свиней тут пасу, охраняю от бедствий...

Гомер. Одиссея

Двенадцать закут для свиней. По пятьдесят свиноматок в каждой закуте. Триста шестьдесят кабанов. Четыре сторожевых собаки. Четыре раба-свинопаса. Надсмотрщик — раб Евмей.

Я должна наконец сказать о самом страшном. Когда я начала понимать это? Наверное, лет через пять после того, как Одиссей ушел на войну. Но догадывалась я, конечно, и раньше, просто я боялась признаться сама себе в том, что с Телемахом что-то неладно. После того ужасного дня, когда Паламед бросил его в борозду, мой сын стал каким-то странным. Он теперь редко улыбался и иногда застывал, глядя в одну точку. Но чаще, наоборот, делал много ненужных движений, волновался и плакал. Порою у него случались судороги. Антиклея и рабыни уверяли меня, что это бывает у многих младенцев и что это пройдет, но мне не было дела до других детей — я хотела, чтобы мой ребенок был самым здоровым, самым веселым, самым счастливым...

Ходить он начал поздно, а говорить еще позже. Но потом все как-то наладилось, и я перестала волноваться. А когда Телемаху исполнилось пять лет, меня стало удивлять, что он не может играть с другими детьми. Он все время чего-то боялся и старался избегать своих шумных сверстников. Евриклея говорила, что это хорошо, — сыну царя не следует возиться с сыновьями рабынь. Но мне было неспокойно. Ведь Телемаху предстояло стать не только царем, но и воином, а он не умел и не хотел бегать и драться. Иногда же на него находили приступы дикой злобы, и он кусал и бил всех, кто ему подвернется под руку. Впрочем, это случалось редко — обычно Телемах был послушным мальчиком, хотя и очень нелюдимым, и мне хотелось верить, что он выправится. Наверное, если бы его воспитывал отец или даже просто любой мужчина-воин, все сложилось бы иначе. Но во дворце не было мужчин, кроме нескольких старых рабов. Лаэрт пропадал у себя в саду А другие итакийцы к нам заглядывали редко: ведь ни у меня, ни у Антиклеи не было родичей на Итаке.

Я пыталась посоветоваться с Ментором, но он ничего ж понимает в маленьких детях, кроме того, он старик. Он сказал, что сын Одиссея обязательно станет великим воином и царем — иного не допустит Афина...

О Одиссей! Почему ты не остановил коня на мгновение раньше!

Я исполнила свое обещание и, когда Меланфо, дочери Долия, исполнилось пять лет, взяла ее во дворец. Она была чудесной девочкой — веселой, развитой, хорошенькой. Я учила ее прибирать мою комнату и выполнять мелкие поручения, но чаще она просто носилась по дворцу, что-то напевала и ласкалась ко всем. Я старалась не слишком стеснять ее свободу — когда она подрастет, ей еще придется натерпеться от Евриклеи. Кроме того, мне казалось, что общение с ней полезно для Телемаха. И действительно, он как-то оживал в ее присутствии и даже пытался неумело играть с ней. Когда я видела их рядом, мне начинало казаться, что все будет хорошо.