Чтение онлайн

— Тогда когда поедем?

И тут я ухнула, будто в реку с головой:

— Давай в выпускной вечер? — У-у... — лениво протянул Черт. — До него целый месяц. А раньше?

— Нет, я экзамены начну сдавать, не до поездок.

— Ну-у ладно. Только без обмана, Командирша. Замётано?

— Черт, все же что мы там будем делать?

— Воздухом дышать, — повторил он и коснулся моей руки. Его пальцы показались мне горячими, как кипяток. Тут Черт поцеловал меня в первый раз.

Целовался он классно, дух захватывало. Кстати, Черт был младше меня: я оканчивала десятый класс, а он — девятый. Правда, о школе он почти не рассказывал, и о репетиторах тоже. Но я догадывалась, что он к ним ходит. Его предусмотрительные богатые родители заставили сыночка ходить к репетиторам заранее: очень они хотели, чтобы Черт поступил в университет. И вообще — сделал карьеру в будущем.

Огненный, отточенный поцелуй Черта добил меня: откуда у него такая техника и умение? Загадка. После разговора о даче мы к этой теме не возвращались. Как бы твердо знали: поездка должна состояться, замётано. Но вот на какую дачу мы должны были ехать, я не представляла. Естественно, никакой дачи у моих родителей сроду не существовало.

И тогда я снова кинулась в ножки к Светке Павловой. У ее родителей не дом — полная чаша: машина, дача, кооперативная квартира. Светка подумала-подумала и согласилась, взяв с меня честное слово, что я расскажу ей ВСЁ после возвращения...

Не буду прикидываться дурочкой и делать вид, что до сих пор не понимаю, зачем Черт агитировал меня поехать с ним на дачу. Я и тогда понимала: он хотел со мной близости. Ничего в этом, по зрелом размышлении, нет плохого. Если люди любят друг друга. Если они жить друг без друга не могут. Если искра проскакивает, когда они встречаются глазами или берутся за руки. Обычно такой глубины чувство впервые появляется лет в семнадцать-восемнадцать. И нечего тут взрослым фыркать, негодуя над этой страницей. Жизнь есть жизнь.

Но в том, что я легко согласилась ехать с Чертом на дачу, была все же отвратительная начинка. Я видела: он не любит меня. Ему любопытно. Ему интересно. Ему захотелось легких отношений и надоело бродить по улицам. Ему обрыдли наши школьные невинные свидания.

Да, я чувствовала все это — унизительное, серое — и согласилась.

Я начала расчищать, как бульдозер, путь для нашей первой ночи.

Я унизилась перед Светкой Павловой и ее дешевым любопытством.

Я продумала, как Штирлиц, весь день выпускного бала — до крошечных мелочей, подробностей. Потому что хотела привязать к себе шоколадного независимого мальчика с золотой цепочкой на шее.

И я уговорила, уломала, убедила маму положить отца в сумасшедший дом.

...Я читала третье папино письмо, когда дверь распахнулась и в вагон ввалилась компания из пяти человек: четверо парней нашего с Чертом возраста, а с ними девица, высокая, стройная, нервная, в облаке черных волос над острыми прямыми плечами, затянутая в черную кожу — блестящие брюки и блестящую куртку.

Они сели через три лавки от нас, и Черт им был виден со спины.

«...Я понимаю, дота, ты сдаешь ответственные в своей жизни экзамены, — писал папа. — Наверное, поэтому ты не едешь, хотя я тебя жду изо дня в день. Есть специальные часы посещений — с семнадцати до девятнадцати. В эти часы я все время стою у больничных ворот и жду, жду. Боюсь тебя проглядеть — ведь ты знаешь, я плохо вижу. Все-таки можно приехать к папочке на пару часов. Приезжай, моя милая дочка. Сегодня вспоминал, как мы ходили в гости к Мариванне и Герасиму Петровичу. После больницы расскажу тебе много про них историй — тут вспомнил. Дота, ты разве не помнишь, как Гера и Мариванна чуть не стали богачами? Они въехали после революции в пустую комнату на улице Станиславского — там умерла старуха, и у нее родни никакой не было. А в углу висела икона, от старухи осталась. Ну, Мариванна и Гера не сняли ее: не мешает же. Через пару месяцев приходит к ним бабка в черном и говорит: «Отдайте икону, память о подруге».

Мариванна и Гера и говорят: «Бери, бабуся! Нам не жалко. Атеисты мы». А бабка сняла икону, открыла, в углу мешочек висит. Высыпала содержимое в руку — драгоценные камни, кольца, серьги, — ссыпала обратно в мешочек и говорит: «Благодарствуйте, люди добрые». И ушла.

Вот, моя дорогая, такие прямо книжные истории. Выйду отсюда, давай пройдемся по тем местам и вообще по центру, папочка расскажет тебе много интересного.

Тут двое мужчин так храпят, что невозможно спать. Я, правда, молчу, врачу не говорю, а то накормит такими лекарствами, что весь день будешь ходить заторможенный. Я не хочу так, хочу думать о тебе.

Как вы там с мамой? Я несколько раз пробовал позвонить вам, но сломался автомат, а когда починят, никто не знает.

Приезжай, милая моя дота. Любящий тебя отец». Компания за спиной Черта сразу открыла окно — ночной ветер теперь легко носился по вагону, и волосы на голове Черта не просто шевелились, а разлетались в стороны. Затем все пятеро закурили, загомонили, включили магнитофон.

— Эльза, где твой красавчик? — спросил один из парней.

— На идиотские вопросы не отвечаю, — отрезала хриплым низким голосом Эльза.

— Целуется, наверное, с какой-нибудь телкой. Он такой у нас, своего не упустит, — лениво продолжал тот же голос.

— Заткнись, Панок! — приказала Эльза.

— Ой, ой! Чего ты так разнервничалась? Не знаешь, где он, — не надо.

— Знаю, — ответила Эльза. — Панок, давно чмошником не был?

На последний вопрос ответа не последовало, но в этот момент я оторвалась от папиного письма и взглянула на Черта.

Он сидел, широко открыв глаза, с застывшим каменным лицом. Губы его сжались в бледную, твердую, бескровную полосу, щеки побелели, а глаза смотрели в одну точку. Такого мрачного, тяжелого взгляда я ни у кого раньше не видела.

И тут я догадалась. Там, за спиной, сидела его, Черта, команда — правда, не в полном составе, но именно он у них был основным, мафией.

Теперь Черт с помертвевшими глазами сидел и слушал, как его команда говорит в легком оскорбительном стиле о нем самом, о мафии. И кто говорит? Чмошники, урюки и Степаны. Хроников, по мнению Черта, в их команде еще не завелось.

Вдруг он встал.

— Эльза, я здесь, — сказал он резко, громко.

Он будто вызов бросил тонкогубой, худой кожаной девице. Его голос прозвучал в выстуженном, холодном вагоне электрички металлически, напряженно. Он не был похож на тот глубокий, бархатный, каким Черт обычно говорил со мной.

— Здорово, Черт, — ответила хрипло, уверенно Эльза. — А мы тебя не заметили. Вот незадача! Ты с новой девочкой?

Ох, как неуютно мне стало в нелепом серебристом вечернем, концертном платье! Ох, как проигрывала я рядом с худой, неррвной, супермодной Эльзой!

— А ты с теми же мальчиками? — ответил вопросом на вопрос Черт. — Дайте сигарету, что ли.

— Мог бы получше в этот раз выбрать себе девочку, — нагло продолжала Эльза. — Это та, с которой ты два месяца...

— С каких пор, Эльза, ты стала нарываться на грубость? — тихо спросил Черт.

Эльза замолчала — видимо, Черт посмотрел на нее черными, бешеными глазами. Он умел так смотреть — кровь застывала в жилах.

В этот момент до меня дошло, что команда во главе с Эльзой не случайно оказалась в ночной электричке, которая тащилась через холодную ночь в город. И у команды есть свои продуманные, подготовленные цели: или закопать, унизить меня, или свергнуть Черта до положения урюка, а то и чмошника. Может быть, еще что-то у них крутилось на уме.

Я не испугалась. Мне было наплевать на то, что в этом вагоне решается сейчас моя судьба. И даже наплевать, пошел ли Черт к своей взбунтовавшейся команде защищать меня или они сейчас объединятся и начнут издеваться надо мной все вместе.