Чтение онлайн

Отец положил ложку на стол, вскрыл пакет, вынул оттуда какую-то бумагу и начал читать.

— Дрянь паршивая! — закричал он на меня, когда прочел бумагу. — Ишь, что задумал? На! Читай…

И он швырнул мне под нос бумагу и конверт. А сам заговорил с Трусаком об общественных делах, скоро ли сходка будет.

Я сначала не понял, в чем дело, за что отец на меня сердится. Я побоялся при нем заглянуть в бумагу, сидел ни жив ни мертв и лишь тогда осмелился, когда отец с Трусаком вышли на улицу.

Забрался на печку и начал читать.

На конверте стояло: «Е. В. Б. господину Каманину Ф. Г.»

Что такое «Е. В. Б.», я не понял. После мне объяснили: «Его высокоблагородию».

Хорош я «господин» — в дровосеках с отцом хожу, дрова в лесу пилю!

А в письме — и на какой бумаге, я в жизни такой не видывал! — читаю:

В углу — двуглавый орел и печатный штамп, номер и число. Внизу — печать. Все честь честью. Тетрадки все целехоньки, даже картинки, на которых я нарисовал главного героя пьесы Соломкина и других, лежа ли тут же, в тетрадках.

Но самое удивительное было то, что от моей пьесы исходил такой дивный запах, какого раньше я нигде не встречал. Она пахла дорогими стойкими духами. Даже мать, мывшая миску и ложки возле лоханки, почувствовала этот запах.

— Сынок, это что ж так хорошо пахнет? — спрашивает она.

— Это моя пьеса.

— Ах, как хорошо! — говорит мать, потягивая носом.

Ко мне на печку мигом прискочили братишки и сестренки.

— Братик, милый, дай и мы понюхаем, — просят они.

— Вытрите сначала носы, — приказываю я им.

Они шмыгают носами, а потом тянутся к письму.

Но мне хотелось поскорей поделиться новостью с Васькой Легким, и я направляюсь к нему, захватив с собою пакет.

Легкий был дома. Я отозвал его в сторонку и тихонько говорю ему:

— На-ка, понюхай!

Он нюхнул и глаза вытаращил.

— Вот это здорово! Что это такое?

— Пьеса моя, из Москвы пришла.

— А почему она стала такая?

— Сам не знаю. Видимо, та барышня, которая мне ее отсылала, была сильно надушена.

— Замечательно! Дай и дяде Тихонку понюхать, ведь он, кроме ладана, другого запаха не знает.

Тихонок потянул носом и закрутил головой:

— Ох, ох, ох! Вот это запах! Лучше, чем ладан.

Потом пьесу нюхали мать Легкого, жена дяди Тихонка, Леник, Захар, Митька и Тишка. И всем она очень понравилась.

У нас в деревне духи покупают только жены да дочери лавочников, в Бацкене духами в церкви несет от попадьи с поповнами да от купчих. Но наши деревенские бабы тоже любят хорошие запахи, и некоторые из них вместо духов покупают иногда кусочек душистого мыла и кладут его в сундук, где лежат праздничные платки, шали и сарафаны, чтобы от них тоже по праздникам хорошо попахивало.

Что пьесу не приняли, меня не очень огорчало тогда. Я был уверен, что когда-нибудь все же напишу хорошую пьесу, которую если не Большой, то Малый или еще какой-нибудь театр примет к постановке. В этом был уверен и Легкий.

— Ты не падай духом, товарищ, — говорил он мне не раз. — Первый блин всегда комом, и лиха беда начало. Рано ли, поздно ли, а дело у тебя пойдет! И этот генерал Теляковский, может быть, столько же понимает, что и наш Телячья Голова. Недаром у того фамилия, а у нашего прозвище схожи. Дураки они, вот и весь мой сказ!

Летом самой большой радостью для наших ребят было гонять коней в ночное. У нас и за человека-то настоящего не считался тот, кто не умел ездить верхом, кто не гонял коней в ночное. И вот эта радость пришла и к нам с Легким, когда нам обоим пошел двенадцатый год. Брат Легкого, Ванька, стал большим, ему исполнилось пятнадцать лет, он пошел на завод работать, и коней у них будет гонять теперь Легкий.

И мой отец решил купить какую ни есть лошаденку, чтобы пахать и боронить на ней.

Лошадь вообще в крестьянском хозяйстве нужна.

Ах, как же я обрадовался, когда отец привел лошадь на двор! Теперь и мы заживем, как люди, теперь и мы перестанем быть бобылями-безлошадниками. А самое главное — вместе со всеми я буду ездить но своей лошади в ночное. Гонять лошадей в ночное мне давно уже хотелось: больно уж там хорошо, как рассказывали ребята.

И вот настал этот счастливый день…

Мать усадила меня верхом на нашу Сивку, строго наказала не ехать быстро, чтобы не слететь лошади под ноги. На мне снизок — шубенка и зипун, на голове — шапка, на ногах — лапти. Я еду одним из первых за лошадиным сторожем дядей Мосеем, который почти каждый год нанимается пасти наш табун.

В деревне три табуна: два — на нашей Горчаковке и один — на Мальцевке. Каждый табун пасет свой сторож, в каждом — более сотни лошадей, не считая жеребят. В ночное коней гоняют с конца апреля до начала сентября. Сторожам платят за это по рублю за лошадь и по четвертаку за жеребенка или по пуду ржи за лошадь и по десяти фунтов за жеребенка. Сторож охраняет коней всю ночь, а ребятишки только приводят их на луг, поле или лесосеку, собирают дрова для костра. Ночью ребята спят, а утром сторож будит их, указывает каждому, где его кони. Ребята ловят лошадей и едут домой. У кого много коней, те гонят их табуном, у кого один или два — ведут в обротях.

У нас нынче сторожем Мосей Щербаков, кривой старик. Он и в прошлом году пас наш табун.

Дядя Мосей считается сторожем самым опытным и толковым. Он некрасивый, лицо изрыто оспой, оспа выела ему глаз, но зато он очень спокойный и добрый, никогда не бьет, как другие, ни коней, ни конюшат. А самое главное — дядя Мосей рассказывает ребятам сказки. И сказок, говорили ребята, он знает тысячи, и такие, что во сне не приснятся! «А уж рассказывает он их так, как никому не суметь», — говорили они.

Я еще не умею хорошо ездить верхом. В нашей деревне и мальчишки и девочки обычно начинают гонять лошадей лет с семи, а годам к двенадцати они уже ездят, как казаки. Я чувствую, что если поеду сейчас рысью или вскачь, то могу слететь. Поэтому я еду за дядей Мосеем. Он всегда ездит только шажком.

Впереди нас бежит собака дяди Мосея, Полкан, который чует волка за три версты. Позади бегут два жеребенка. Дядя Мосей едет на чужой лошади, у него своей нету.

Дядя Мосей едет и помахивает кленовой трещоткой. Трещотка сыплет звонкую дробь: тра-та-та! тра-та-та!