Моя и только моя
Шрифт:
— Не волнуйся, — подбадривает Артем, пока мы едем домой. — Все будет хорошо.
Такие знакомые фразы… за это время ставшие чем-то вроде моего второго «я». Какой-то биполярочкой попахивает… Просто ставшие очень знакомыми. А, это я уже сказала… Родными, в общем.
Киваю.
— Я не волнуюсь.
Вру. Конечно же, волнуюсь.
Машина уже заезжает во двор и паркуется. Артем помогает выйти, хотя я вполне могла бы сделать это самостоятельно.
Снова ступаю на знакомую дорожку. Сколько воспоминаний связано с этими узорами, сколько раз я смотрела себе под ноги, всегда думая о разном и одновременно об одном и том же…
А на пороге гостиной я замираю, невольно вцепившись в руку Артема. Напротив нас, опустив голову, сцепив руки в замок, сидит незнакомый мужчина.
Поднимает голову. Встает. Подходит ближе, и я машинально дергаюсь назад. Артем крепче сжимает пальцы, придавая этим простым жестом уверенности: никто не посмеет сделать мне плохо, пока он рядом.
И я остаюсь. В том числе потому, что лицо мужчины кажется смутно знакомым.
В памяти вспыхивают обрывки.
Папа запускает со мной кораблик.
Ведет меня в школу.
Поднимает на руки, чуть кружит и потом уходит. Больше, чем на десять лет…
— Папа? — слетает с губ шепот.
Выпускаю руку Артема, делая шаг навстречу…
— Как ты выросла… — произносит он тихо.
Голос. Его голос…
Словно фотографии на пленке, образы мелькают перед глазами: папа-мужчина, папа-мужчина. Папа… Мужчина… И, наконец, сливаются в один.
— Папочка, — только и выдавливаю, прижимаясь к нему.
— Узнала…
Он обнимает. Так, как не обнимет никто, даже Артем. Как-то по-своему. Гладит по волосам.
Слезы выжигают глаза, скатываясь по щекам.
— Рыжик, малыш, какая же ты большая стала, — вытирает соленые дорожки с моего лица.
Рыжик, Апельсинка… Папочка так прозвал, потому что в детстве рыжий был моим любимым цветом. А еще потому что просто обожала цитрусовые (эта любовь никуда не делась). И вот теперь…
— Не плачь, Рыжик. Папиной Апельсинке нельзя плакать, — шепчет, ласково трепля щеку.
Зарываюсь пальцами в его волосы. Прикрываю глаза, чтобы убедиться в реальности происходящего. В том, что это не ожившее сновидение, не призрак и не плод моих галлюцинаций.
Пальцы натыкаются на шрам…
— Его раньше не было, — озвучиваю свои мысли.
— Не было, — подтверждает. — А у тебя не было вот этого, — осторожно проводит пальцем вдоль полоски на темени, которую я стараюсь прикрывать волосами. Только это же папа, от него не скроешь.
— Это после гимнастики. Неудачно на элемент зашла и стукнулась о жердь.
— Ты все-таки осталась в спорте…
— Да.
Кроме легких морщинок в уголках глаз, ничего не поменялось. Это все так же мой папа.
Мой.
Папа.
Эпилог
Аня
Прошло несколько лет. Я, наконец, перестала стесняться шрамов и вздрагивать при слове «зверь», смогла прогнать панический ужас перед зоопарками и цирками, потому что там его можно было услышать чаще всего. Смогла затушить огонь ненависти и жажды мести, расслабиться и начать ЖИТЬ, наслаждаясь каждым мгновением. Ибо слишком дорого на собственной шкуре осознавать, насколько близка смерть… Она не где-то далеко, как может казаться. Она рядом. Всегда.
— Ну как? — Артем и Катя встают с лавочки, направляясь ко мне.
— Все отлично! — сияю похлеще начищенного самовара.
— Отцу сама скажешь? — помогает сесть в машину, хотя я еще не в том положении, чтобы не справиться самостоятельно.
— Да!
Чувствую — он будет с меня пылинки сдувать, как с куколки фарфоровой. Раньше было как с мраморной. Шучу.
— Нормально себя чувствуешь? Не тошнит?
— Голова слегка кружится, но это нормально. Скоро пройдет, — улыбаюсь.
Подъезжаем к зданию, где пройдет совещание. К зданию, которое было для меня целью и мечтой — реальной и в то же время невероятно далекой, к зданию, куда привело стремление, — одному из филиалов дизайнерской компании «Victoria». Путь сюда был нелегким, но оно того стоило. Я знала, ради чего все это, и просто получала удовольствие, занимаясь любимым делом.
Отучилась на худфаке Института искусств (красный диплом, разумеется), и теперь я дипломированный специалист с гигантским портфолио, в котором накопилось больше тысячи работ. Вакансии посыпались практически сразу после выпуска, в том числе и от нескольких крупных компаний. Самая престижная арт-студия нашей страны, которая входит в тройку лучших по Европе и десятку — в мире, как сказал Артем, «оторвала меня с руками и ногами». Лена, кстати, работает в этой же компании.
Катя…
Оборачиваясь назад, я благодарю судьбу за испытания, которые она мне дала. Иначе я бы никогда не узнала, что, помимо папы, у меня еще есть родная душа, родной человек — Катюша. Мы оказались двоюродными сестрами. ДНК-тест подтвердил.
Даже если бы предположения так и остались в разряде недоказанных теорий, это бы никак не препятствовало нашему общению. Мы очень сблизились за эти годы. Очень.
— А ты чего, Анют? Шампанское вкусное.
— Я лучше не буду, папуль, мне нельзя, — улыбаюсь, отпивая яблочный сок.
— Безалкогольная диета?
— Почти, — перевожу взгляд с Артема на сестру и обратно. Он поднимает бокал, хитро подмигивая мне. Катюша улыбается, чуть кивает, как бы подбадривая.
— Папуль, я хочу… мы хотим тебе сказать… — все слова, которые я так тщательно готовила и продумывала, в самый нужный момент просто вылетели из головы. — В общем, ты скоро станешь дедушкой.
От этой новости папочка словно молодеет. Морщинки в уголках глаз разглаживаются, во взгляде плещется нескрываемое счастье и радость: он вновь становится таким же, каким я его запомнила в семь лет.
— Доченька, — направляется ко мне и прижимает к себе. Крепко. И осторожно. Пожимает руку зятю.
Слегка потирает глаза.
— Счастье, здоровье, богатство — все это у нас уже есть. Поэтому я предлагаю тост, — делает небольшую паузу, глядя на мой живот, — за малыша.
— Или малышей, — смеюсь, легонько дзынькая по папиному фужеру.
Осторожно кладу ладонь поверх пока еще плоского живота и мысленно поздравляю маленького человечка:
— С Новым годом, мой хороший! Скоро ты родишься и увидишь этот мир своими глазенками. И я сделаю все, чтобы тебя не настигли ужасы, через которые мне пришлось пройти.