Чтение онлайн

Так что, каким-то образом, люди, ответственные за мое благополучие, решили отправить меня в Агньюс, большой психиатрический госпиталь для душевнобольных.

Меня доставили из Центра содержания под стражей несовершеннолетних в Агньюс на машине, за рулем был пробационный офицер. Перед тем, как я сел в машину, меня одели в наручники «для моей защиты». Мы не разговаривали по дороге. Я был напуган. Это был только я и один офицер, и я не знал, что ему сказать. Мне нравилась идея того, что я уходил из juvie, но я не знал очень много о месте, куда меня везли.

Я знал, что это психиатрическая больница, для сумасшедших людей. Это было странно. Я знал, что я не сумасшедший. Доктора в juvie сказали мне, что меня отправляют в Агньюс, потому что нигде больше нет места для меня. Я помню, что один из них сказал мне, что я мог бы получить пользу от того, что скажут врачи там.

Я не был против этой идеи. Мне нравилось говорить с Фрименом. Он говорил со мной и слушал меня, и я любил разговаривать с людьми, которые слушают.

Как и в juvie, меня поместили в наблюдательную палату на первые три недели. У меня была своя комната, отдельно от остальных пациентов. Она была очень металлической и утилитарной. В ней была кровать и тумбочка, и всё. После отключения света каждую ночь дверь запирали. Первые три недели так и прошли. Меня приводили на сканирование мозга. Они показывали мне картинки чернилами, казалось, изучали меня. Весь день, день за днем, я сидел в своей комнате или разговаривал с докторами.

Жизнь внутри Агньюса была очень рутинной. Рано вставать, застелить кровать.

Завтрак в столовой в 5:00 утра.

Завтрак состоял из вареных яиц, иногда овсянки и несливочного тоста. Было много кофе и сока, и мне это нравилось, а тосты был вкусными. В Агньюсе выпекали свой хлеб, и это был хороший хлеб.

После завтрака мы возвращались на палату. Там нам выдавали лекарства. Большинство парней принимали их. Я не принимал, потому что был здоровым и активным – или хотел быть таким. Но было трудно оставаться активным, потому что мы не могли выйти на территорию больницы, пока не получили разрешение. Вокруг нас был огромный парковый комплекс, но мы были заперты в палатах.

Я проводил большую часть дня, гуляя по палате. В одном конце была комната отдыха, в другом конце — еще одна, а посередине — большая комната отдыха. Это был мир, в котором я жил.

Комнаты отдыха обычно занимали те, кто находился в худшем психическом состоянии. Те, кто не находился в таком плохом состоянии, имели право на выход на территорию или работали днем. Они работали на кухне или в пекарне, где готовили хлеб и выпечку. Некоторые работали в магазине. Некоторые работали на грузовиках, которые доставляли вещи по местам. Некоторые работали на свиной ферме или были в командах, занимающихся благоустройством территории.

Так что оставались только те, кто находился в худшем состоянии — психотические или кататонические больные, те, кто говорил с самим собой или просто слюнявился весь день, те, кто был недоступен.

А затем был я — единственный ребенок во всем учреждении.

Некоторые из пациентов, которые работали, возвращались на обед, который состоял из жареной балони, кремового мяса на гренках (SOS), которое так любят ребята в армии, или какого-то бутерброда. Ужин был чем-то похожим. Еда никогда не была очень вкусной, но ты либо научился ее любить, либо оставался голодным. Я научился ее любить. Я начал ждать еду.

Через три недели врачи перевели меня из наблюдательной палаты в отдельную комнату. Мне разрешили свободно перемещаться по палате, и я начал изучать местность. Похоже, что на Агньюсе можно выделить три категории людей. Во-первых, пациенты — это люди с психическими расстройствами. Во-вторых, врачи, которые должны ухаживать за пациентами. В-третьих, техники, которые одевались в белое и напоминали мороженщиков. Большинство из них были студентами, изучающими психологию. Их работа заключалась в том, чтобы следить за пациентами и держать их в узде.

Техники носили ключи на большой связке, которая звенела, когда они ходили. Всегда было слышно, когда они приближались. Они должны были следить за нами и убедиться, что мы не попадаем в беду, но им не удавалось подкрасться к нам незамеченными из-за этого звона. Мы слышали их заранее, прекращали то, что делали, и ждали, пока они пройдут мимо.

Я проводил много времени, разговаривая с врачами и техниками. Врачи приглашали меня в свои кабинеты, а техники общались со мной в гостиной или за столом во время еды. Я мог собирать пазлы или есть, а они начинали задавать мне вопросы: “Как ты себя чувствуешь? Почему ты здесь? Нравится ли тебе здесь? Нравятся ли тебе люди здесь?”

Я никогда не знал, что ответить. Я знал, что вокруг меня происходят страшные вещи. Я слышал истории. Я знал про электрошоки и странные лекарства. Я не хотел иметь с этим дело. Поэтому я старался отвечать осторожно. Я не хотел, чтобы кто-то был недоволен мной. Я думал, что если я скажу им, что мне нравятся пациенты с психическими расстройствами, они тоже подумают, что я сумасшедший. Поэтому я говорил им, что мне не нравится быть рядом с другими пациентами, что я боюсь того, что они могут мне сделать. Они, казалось, понимали этот ответ.

Пациенты, которые не работали, проводили время в гостиных. Там были стулья и столы, телевизор, и можно было взять что-то из офиса: карты, настольные игры, пазлы. Многие ребята ничего не брали. Они просто сидели там.

Большинство из них были очень больными, слишком больными, чтобы кто-то что-то с ними мог сделать. Большинство из них были в своем мире. Они не разговаривали, кроме, возможно, разговоров с самими собой. Они просто сидели и качались, бормоча себе под нос, часами подряд. Если вы попытаетесь заговорить с ними, они посмотрят на вас, как будто вы прерываете их разговор - с самими собой. Они будут ждать, пока вы уйдете, а затем начнут говорить снова. Я мог наблюдать за ними, но не мог настоящим образом связаться с ними.

Было несколько других пациентов, с которыми я мог разговаривать, но не много. Большинство людей на Агньюсе не были людьми, с которыми я хотел бы дружить. Многие из них находились там из-за проблем с алкоголем. Это было до Бетти Форд и всех реабилитационных центров. Если человек не мог прекратить пить, иногда его закрывали в психиатрическую больницу, чтобы он смог выйти из запоя. На Агньюсе были такие парни. Большинство из них были в порядке. Они не были сумасшедшими. У них просто были проблемы с алкоголем.

Я не встретил никого другого, кому делали лоботомию, или если встретил, то не знал об этом. Никто не говорил, почему они там находятся. Никто не спрашивал меня. Никто не знал, что со мной было сделано. Никто не говорил о том, что с ними было сделано. Быть сумасшедшим — это не то, о чем говорят, даже в психиатрической больнице.

Так что я был один. Агньюс был учреждением для взрослых, и я был единственным молодым пациентом, которого я когда-либо видел там. Это делало мое пребывание там одиноким и странным. Я не заводил друзей и не имел компаньонов. Но у меня была своя отдельная комната, и за мной следили все время, пока я был там. Это значило, что я, вероятно, был в безопасности от всего плохого, что могло произойти со мной.