Чтение онлайн

Восемь лет пустоты — и вот она принялась наполняться. Хотя бы слезами (песчинка попала мне в глаз). Хотя бы слепком с того, что когда-то было Садегом.

Крошками со стола, за которым сидел. Распавшимися связями с людьми, с которыми говорил. Сотрясанием воздуха словами о нем. Обрывками воспоминаний, которые имели отношение к тем, кто их сохранил (больше к ним, чем к нему).

— Так можно поговорить с ним? — принялась настаивать я.

— А Вы не слышали, что мой коллега сказал? Сейчас я еще уточню. Секундочку подождите. — густой голос мне деловито и споро пытался помочь. Как будто в химчистке случайно оторвали пуговицу от пиджака. Или я явилась в бюро находок и сейчас мне доложат статус левой перчатки («потерялась и счастлива»).

В моей душе, внутри меня Садег всегда был жив, но женский голос без модуляций наконец донес дополнительную информацию:

— Он умер от рака. Простите.

Нежданный удар.

Можно ли представить состояние, в которое я вверглась, узнав, что его больше нет!

Неважно, что он сбежал от меня в другой штат, в другой отсчет времени, в далекое ведомство, что его сперматозоиды задирали носы, завидя меня — важно было, что ходики моей жизни отмеряли часы, лишь зная, что он существует.

Я лихорадочно принялась собирать дома вещи, которые принадлежали ему, не обращая вниманья на то, что в процессе этих взвинченных поисков ломаю или порчу свои.

Вот его просроченное удостоверение личности; авторучка с нарисованными на ней, ползущими в никуда, голопопыми младенцами Херинга; копия расписки о продаже горшков, выданная Мохаммеду Резе Пахлави; футболка с иероглифами, одна из тех, которыми по приезде в Америку подрабатывал еще не нюхнувший ни пороха, ни белого порошка юный Юсуф, и, наконец, резюме, в котором перечислялись выставлявшиеся в его галерее великие имена.

Он заполонил всю мою душу, не уступая места ничему постороннему — тем не менее, вещи, которые остались после него, все эти мелкие мелочи, авторучки, арт-каталоги, бутылки, футболки, фужеры, совершенно не соответствовали той громадной фигуре, которой он в моем представлении был.

Его сыновья отказались со мной говорить — и тогда я послала в госагентство запрос.

Как получить зареванные, заверенные печатью уверения в смерти?

Как можно верить последнему дыханию человека, когда-то занимавшемуся подделкой картин?

Ускользнув от кредиторов, он ускользнул и от меня.

Я хотела узнать, где он похоронен, обнять колени кладбищенского гранитного камня, найти хоть что-то, что можно было бы ему приписать, чтобы сказать останкам — «прощай».

Заполнила необходимую форму и расписалась, вложила вопль души на государственном бланке в конверт, а затем бросила послание в узкую почтовую щель. Сердце стучало.

У меня не было ни спичек, ни сигарет. Вокруг мчались машины, спешили собаки, люди на улицах доедали корндоги. Медленно толкая коляску перед собой, я высматривала на улице подходящую жертву. Наконец долгожданная сигарета (я не курила уже несколько лет) оказалась во рту.

Ногой я опустила железный рычаг, застолбивший коляску на месте. Оперлась о ручку коляски рукой. Медленно втягивала в себя пламенный воздух.

Все вокруг вдруг замолчало.

Молчание мира, равное длине выкуриваемой сигареты.

Я стояла с дрожащей сигаретой в руке посреди улицы, и люди натыкались сначала на коляску, перегородившую полдороги, а потом на мой взгляд, скрытый очками от солнца — наверное, я выбивалась из общего ряда, но мне было сейчас все равно.

На другой стороне улицы размещалась автозаправка. Сейчас там не видно было ни одного человека. Машины замерли, ожидая поступления жидкой пищи в железный желудок (бензин). Напротив меня четыре машины застыли на месте со шлангом в боку.

Мне нужно было остановиться, встать посреди улицы, остановить мир.

И мир остановился по моему повелению, но это молчание и замирание было равно лишь длине выкуриваемой сигареты. Вся моя жизнь до этого куда-то неслась, и вот только сейчас я смогла перевести дух.

Мир остановился. Казалось, даже собаки заснули. Машины не ехали. Голова наполнялась никотиновым дымом. Везде было ровное, покрывающее все желтой пленкой, спокойное, застывшее солнце.

И вот, когда я смогла остановиться и проверить все ли на месте, я поняла: несмотря на то, что сигаретой и бездвижным молчанием я могу на мгновение остановить мир, в этом остановившемся, застывшем, сфотографированным моим взглядом мире больше нет Света Любви.

……………………………………………………………………………………

Последующие два месяца ожидания — бюрократы неспешны — стали кошмаром.

Я никак не могла отделаться от навязчивой мысли, что всегда такой ухоженный и следящий за собой Свет Любви все-таки жив, что он сымитировал свою смерть.

Что улыбка на его крупном смуглом лице до сих пор расцветает, когда он замечает стройную женщину, а ладное тело готово к прыжку при виде достойной картины.

Что его руки жадно и безоглядно хватают им причитающееся: курительную трубку, свежий холст с потеками краски, женскую грудь.

Безжалостно залезают под блузку, терзают в руках сигаретную пачку, мнут в сухих восточных ладонях купюры, проникают под юбку, во влажную плоть.

Что белые зубы разжевывают гранатовый фесенжан, губы с умеренной долей слюны вбирают в себя женский рот в затяжном поцелуе, челюсти сжимаются и на лице выступают умозрительные желваки (о, сосредоточенный, солидный Садег знал, как не выдавать своих чувств!), когда цены на арт-аукционе растут.

Целыми днями я просиживала теперь перед экраном компьютера, пытаясь понять, как ему удалось всех обхитрить.

В Интернете мне попалась история про махинаторов, выкопавших на кладбище мертвое тело и выдавших его за неумершего (и явно неумного), застрахованного на миллион долларов человека.

Как они тащили это мертвое тело домой, что говорили свидетельствующему смерть коронеру, какую лапшу вешали на уши страховым клеркам, неясно. Но вскоре их грубая, гробовая подтасовка раскрылась, и зачинщики оказались в тюрьме.

Но ведь, получается, можно, но ведь были примеры, попытки…

А вдруг подобный трюк проделал и Свет Любви?

Вдруг он где-то нашел никому не нужное, дряхлое, мертвое тело?

Вдруг, потащив за ноги, доставил в мертвецкую на окраине города и, повесив на грудь сумочку с документами, таким образом выдал его за свое (в моей памяти оно было по-прежнему молодое, в воображении — страстное и ненасытное, в моей нынешней жизни — недостающее. Ах, наши непрорезиненные встречи, бьющие меня восхитительным электрическим током; сладким соком затопляющий насекомых цветок-убийца; мой мед и ловушка; смертельный магнит)?