Чтение онлайн

В ста двадцати километров от Куско — местечко Агвас Кальентес, «горячие ключи». При входе на Мачу-Пикчу, потерянный город Инков, найденный американским путешественником Хайремом Бингхемом в 1911 году, замешкались (а когда вернулись в Сан-Франциско, узнали, что в нескольких милях от Мачу-Пикчу только что нашли еще один город; тяга к открытиям — самая сильная страсть). Оттуда выходят измочаленные, измученные туристы. Рядом с ними — носильщики-кечуа, согнувшиеся под тяжестью их неподъемных мешков.

Мачу-Пикчу — в переводе старая гора. Уайну-Пикчу — новая гора. Две горы, две сестры. При входе указываем свой возраст и время — вахтер следит, чтобы вышло столько же, сколько вошло. Почти ползем, хватаясь за трос — rope, vertigo.Из-за панического головокружения (горокружения) спускаемся, не дойдя и до середины. Поднимающиеся искательно спрашивают: «ну что, добрались?» В ответ им два голоса. Один, скрывающий правду, гордящийся самим желанием взобраться (ну хотели же, разве нет?): «да». Другой, пристыженный впервые испытанным вертиго: «нет».

Узнаем секреты строительства. Чтобы разрубить камень, в его расщелину помещали кусок дерева и заливали водой. Дерево набухало, трескался камень. История про Писарро, который, ища золото, долго куда-то взбирался, а потом, запыхавшись, вместо искомого наткнулся на напыженного деревянного идола, которого тут же и развалил мечом надвое — то ли боролся с поганью, то ли пытался найти в деревяшке тайник.

Последний день в Лиме. Духовой оркестр. Процессия: мальчики в бордовых робах тащат статую святого. В катакомбах под церковью — останки именитых людей. Быть похороненным там — великая почесть. Честь, черепа. Засуха. В Лиме нету дождей. Ржавые консервные банки носятся по дорогам. Сан-Исидро, Мирафлорес — тут селятся богачи. Автобус высадил нас в Лиме у Парка Любви. Густой желтый туман. Восьмидесятидвухлетняя Анна Мария приезжает за нами на двадцатилетней машине. В гостях у нее мы едим сготовленное ею пидмонтское блюдо Falso pesce— фальшивая рыба. Натягиваем проволоку на перилах балкона — прочь, воробьи!

20 февраля 2002

Гаучо по фамилии Герчунофф

Alla famiglia Bonansea

— Este es un robo! [33]— готовясь к набегу на банк и с налету овладевая испанским, твердит Буч Кассиди. «Гони деньги» — целуя их общую с Бучем подружку, повторяет его напарник по любви и разбойной работе Малыш Сандэнс. [34]Вскоре оба загнаны в глинобитную халупу где-то в Боливии. Полиция запрашивает армейское подкрепление, и обойма молодцов в белых фуражках, ритмично топая, рассредотачивается по периметру будущей бойни. «Австралия, давай поедем в Австралию» — шепчет в полутемном помещении раненый Буч, и камера высвечивает светлую сцену: Малыш Сандэнс помогает Бучу поудобней усесться и поправляет револьвер в его залитой кровью руке. «А что там в Австралии? Знатные банки?» «Там говорят по-английски.» И тут они выбегают, надеясь оседлать лошадей и умчаться в очередные мечты, но режиссер, как вампир, высасывает все краски с их лиц и превращает кадр в строгую сепию, Малыш Сандэнс и Буч застывают, превращаясь в собственный фотоснимок, а мы слышим чечетку стрельбы.

Для отважных переселенцев и отвязных сорвиголов Южная Америка издавна служила магнитом, поставляя одновременно и обширные земли, и легенды, взросшие на этой земле. Вот история про аргентинского мастера гаучески [35]Хиларио Аскасуби (1807–1875). У Аскасуби было издательство. Когда Аскасуби ушел на войну, его свинцовая гордость, принадлежащая его печатной мастерской россыпь по одиночке ничего не значащих букв в его отсутствие была перелита в пули.

А вот бесстрашный гаучо Мартин Фиерро, плод коллективного воображения аргентинцев, сорванный Хосе Хернандесом и увлекательно описанный им.

У гаучо был длинный нож, который назывался facon.

У гайдамака — нагайка.

Этим ножом гаучо порой отрезал не влезавшее в рот asado [36], зажав огромный шмат мяса в зубах.

[Родственники решили порадовать нас домашним асадо. Слуги суетились на кухне. Едва мы вышли в сад с белыми статуями, как небо разверзлось дождем. Работник тут же вышел из дома с зонтами. Ухоженный сад был точной копией итальянского, который хозяин запомнил семилетним мальчишкой. «Я был ребенком и не хотел уезжать. Рыдая, взял молоток и забил большой гвоздь в косяк нашего дома, а пару лет назад очутившись в Италии, сразу же перемахнул через чей-то забор и бросился к косяку… нет-нет, ничего уже не нашел».]

У казаков были газыри из карельской березы, жупаны, шапки из смушки и широкие галуны. Более трех столетий назад казаки из отрядов Хмельницкого, в чью честь позже был переименован Проскуров, засовывали в животы беременным женщинам кошек, а чтобы истязаемые не могли вытащить зверя, им отрубали шашками руки. «Интересно, что это почти не касалось молодых девок — этих силком брали замуж. В молодости они [еврейки] ведь очень красивые», перелагает историю своими словами мой хабаровский друг.

Гаучо был «вооружен» bolas,тремя утяжеленными шарами, закрепленными на плетке-трехвостке из кожи, и пикой. Этими пиками с серповидным заточенным наконечником две дюжины удальцов могли загнать в кораль до восьмиста животных за час.

Группы численностью в пять-пятнадцать казаков шли по улицам с музыкой, врываясь в дома. В 1919-м году в Проскурове во время погромов погибло тысяча шестьсот пятьдесят человек.

Гаучо устраивали песенные дуэли и пили ром cana,а pulperia,где можно было полакомиться осьминогами, являлась излюбленным местом их встреч. Когда дикий гаучо прикреплялся душой к какой-нибудь прелестнице china, [37]он становился оседлым: слезал с седла и приходил в ее дом.

Казакам, громившим Проскуров, было приказано беречь каждую пулю. Говорили, что единственную пулю потратили на священника, пытавшегося защитить от погрома «жидов».

В 1890 году в Проскуров прибыл будущий знаменитый писатель Александр Куприн, впоследствии описавший свою армейскую службу здесь в «Поединке». В 1891 году, пожив какое-то время в Проскурове, а затем в Тульчине, отбыл в Аргентину будущий знаменитый писатель Альберто Герчунофф (1884–1950).

Девичья фамилия матери была Коринфельд. Отец, заведующий в Тульчине постоялым двором, был уважаемым человеком, и дома часто собирались евреи, обсуждая Талмуд. Вскоре по ученым усам поскакало новое слово: Америка. В местечко прибыл представитель Еврейского Колонистского общества и выудил из чемоданчика снимок: у позирующей в синагоге женщины не было парика, а у мужчины — полагающейся ему бороды. Все это вызвало кривотолки. Под фотокарточкой была подпись: Маурицио и Клара де Гирш.

Забавная справка: король железных дорог барон де Гирш (1831–1896) был так щедр к турецким евреям, что по распоряжению еврейских высокопоставленных лиц все мальчики, рожденные в Константинополе в 1878–1879 годах, были названы в его честь.

Пароход «Пампа», сколько-то футов под килем, баулы, узлы. Гершуновы («ш» еще не сменилось на «ч») на деньги барона де Гирша покидают Россию и отправляются в пампу. «Обетованная земля» (у Герчуноффа Аргентина рифмуется с Палестиной) встретила их ураганом. Пьяный гаучо набросился с ножом на отца, и обезглавленная, убитая горем семья перебралась в другую колонию, а оттуда в столицу.

В Буэнос-Айресе хлеб, металл и табак давали пищу словам. Герчунофф пек мацу, был в подмастерьях у слесаря, продавал сигареты, оплачивая и подпитывающий литератора жизненный опыт, и университетские лекции. Он рано попробовал себя в роли редактора, вводя в испанский инъекцию из ивритских и идишских слов.

Пришло время для новой легенды. Воспитанного в мормонской строгости Буча Кассиди всегда тянуло к земле — так пишет аргентинский журналист Роберто Хосне и приводит в своем эссе любимую историю Буча, ставшую для него, по словам Хосне, символом того, до чего может дойти человек, снедаемый желанием владеть своею землей.