Чтение онлайн

Направляю свет слов в маму, которую настиг словом, ведь увидел нутро:

– Надо узнать, что тебя тревожит, не дает отпустить детей в путь, который возможен, но если останавливать, выльется в опасное и гремучее, которое не надо доводить до края. Лучше понять, что тебя тревожит, главное, что смотрит из прошлого, держащее на месте, не давая шагать, вечно бояться настоящего, как факт становления будущего, ибо категории тесно связаны, как с собой, так с прошедшим потоком событий, которые несут страхи, от которых отказ. Начни говорить, из слов поймем, что тревожит, не давая отпустить, начать жизнь. Она направление избирает, как рост над тем, что тревожит, мешая жить, не вечно вспоминать прошлое, думать о нем, не видя реку, в которую входишь. Не можешь здраво пойти вперед, если также не откажешься от памяти. Теперь говори, пусть слово несет суть. Не бойся правды, следуй за ней, покажет суть, которую хочешь узнать.

Мада спросила, выразив причастность к высказанной теме, которая задела:

– А как следовать за прошлым, чтобы представить в памяти, не позже?

Она дотронулась до головы, с вопросом посмотрела на своего сына, поражая его удивлением, которое не трогало и никак не отвлекало от сути слов. Говорю, обрисовывая нужную картину, которая отразит поиск:

– Чтобы очутиться в памяти и понять себя, как прожитое явление и событие, манящее проговорить и понимать суть, которая сейчас не видна. Открыть голову, посмотреть внутрь, увидеть стремления, произрастающие корнями и начать следовать за ними, как идти вниз себя и видеть то, чего нет, только проживаемое явление, которое хочешь увидеть и понять. Значит, узреть в словах, как жить во временах, которые оживают тенью в произносимых словах и идут вверх, к небу.

Продолжаю сложную для понимания мысль, которая витиевата в сути:

– Проходящие тени прошедших явлений, словно призраки, обладают голосом тонким воздействием, которое ощущаешь морозом по коже, холодом в веках и шепотом за краем глаз, видящих картину прошлого. Шагаешь за свои глаза, то есть движешься вовнутрь, видишь причину, по которой не разлучиться со временем, которое оставило памятные даты, кадры минувших лет, имена любимых людей, канувшие в Лету, теперь воспроизводимые заново, восстанавливаемые в зрачках души. Обращаешься с вопросом, почему тебя преследуют после стольких лет, как из прошлого падает тень, почему не живут в прошлом, а мучают прожитым. Ответ прост, не можешь отпустить свою память, дабы она улетела назад, больше не тревожила колыхание век.

Настраиваю Маду на искренний разговор, который сейчас необходим:

– Не держись за прошлое, оседающее пылью на ресницах. Мешает вновь подняться, открыв глазам настоящее. Ему мешается прошлое и ушедшее, как не нужный груз, который давит на плечи, заставляя к земле пригнуться и не замечать, как свистят крылья жизни. Видеть реальность, как значительную данность явлениям, которые видишь третьим открывающимся зрением, когда смотришь вглубь себя, то есть на опыт того, кем ты была. Теперь, Мада, расскажи, что помнишь, каждую деталь, которая тревожит и не дает взмыть душе в настоящее, наступающее здесь и сейчас. Времени может и не быть, если постоянно сидеть, выкидывая его в прошлое, которое является ненасытным и злостным по отношению к часам, поедая, что видит, ничего не оставляя, не давая пожить реальной жизнью, узреть, что она уходит от нас. Мама, говори то, что тебя тревожит, не даст отпустить детей в путь, который для нас является важным, а не видимым с одной стороны зрения.

Мада осеклась, потушила взгляд, но внутренняя готовность выговориться сильнее, чем осознание, пришедшее позже искры, зажегшей слова, что оказались быстрее, чем вылетевший воробей, которого не поймать:

– Мы раньше жили на Уране, но устали пребывать, ибо скучно. Так же, как и вы, прощались с родителями, но сделали быстрее, значит, мы воспитали отличных детей. И мы выросли, нам теперь трудно вас отпустить на волю, как неоперившихся птенцов из гнезда, которые упадут, если их не подобрать. Не спасти от ужасной судьбы. Она взрастила семя раздора, которое надо достать из сердца, не следуя за путем, который привел туда, что сотворили со своими родителями, жившими на Уране. Обычная планета, ставшая ядом для юных душ, которые отравились радиацией, не пожелав остаться, ждать...

Её речь стала исповедью, чем обычными словами, от которых не ждешь ничего, и они служат для заполнения пустоты, неловко оставленной таковой, и матери хотелось заполнить, хоть позже, спустя время и годы, оставленные позади, но вина осталась яркой и явной в свете глаз:

– Могу ли простить себя? Могут ли простить наши родители, ибо наша вина вдвое больше, чем возможная ваша, но в ней ничего не вижу, только в своей жизни, которая пролетает мигом в часы осуждения, тело не слушается меня. Мерещится снова дальняя покинутая планета. Она встает виной в глазах, как в дни, что родители помнят острее, чем мы. Они угрожали, как узнали мысль, затем увещевали и отговаривали, не следовать на Фаэтон. А потом молили, не покидать свою родину, а остаться там, никуда не стремиться, если боль дают воспитавшим родителям. Да, память моя, так больно с тобой…

Мада задумалась и посмотрела в окно, за которым стелилась ночь, унося с собой часы, оставляя в рассказе мамы. Она устремила взгляд в прошлое, и, наверно, достигая далекий Уран:

– Память не отпускает, всегда следует по пятам, отравляя день. Ранит сердце клюкой из обид и слов, которые ранее не высказаны, а сейчас стали острее, чем меч, пронзающий навылет жертву, которая оказалась перед ним, на пути следования. Больно пронзает, не могу справиться с волнением. Память гремит цепями в сознании, разрушает колонны жизни, заполняюсь вязким состоянием, когда не могу сделать, а лишь следую, и не смею завершить путь, боясь, прервется, оставит нить, лопнувшей в душе. Или тонкая струна, неаккуратно играла на арфе жизни, порвала её, не заметив, насколько хрупко натяжение и каждое движение, которое рождается неспокойной душой, может нести вред, если не правы руки, могущие оборвать струну. И тогда будет не слышно, что она разорвалась. Не заметишь, как произошел глухой звук, заполнил собой пространство.

Также смотрит на космическую гладь, которая открылась взору. Дышит беспокойно. Стучится в ребрах её сердце, напряженное сейчас словом:

– Мои руки тогда были не правы, позволила ошибку, которая дорого вышла, не думала, ибо юный мозг думает изредка, не стоит на месте, бежит, боится, что не успеет. Но куда торопиться, если своих родных оставил позади, не смогла пересилить свою глупость и мечты, мутью ставшие на зеркалах глаз, в которых отпечатком остались слезы мамы и папы. Могла так поступить, не думать, что последует за выбором, в котором ставила интересы выше, чем другие, тем самым, разрушив мир, так как лишила семью детей в лице себя и мужа, тогда ещё парня. Мы сделали плохо, сейчас отзывается эхом через годы, иглой вонзается в сердце, но скрытый вред причиняет, не виден, если посмотреть на него. Глубоко внутри спрятана эта жалость, так как она могла жалить и моих детей, не лишь меня внутри виной.

Она продолжала говорить слова, которые никак не могли остановиться в откровенности и следовании за ним, как главной части в жизни:

– Хотелось убрать меч в ножны, никого не ранить, до поры, до времени, когда станут безопасными и не такими острыми, как было. И внутреннее осознание, понимание ситуации, подскажет, когда говорить. Как, видите, мои родные, время настало, пора сознаваться и признавать ошибки, которые всегда преследуют нас, куда бы мы ни пошли. Ждут мига, когда можно вонзить клыки, пронзая податливую плоть эмоций. Только и ждали момента, который настал сейчас, а, значит, не могу сдерживать напор, уничтоживший постепенным осознанием того, что сделали и сотворили. Это лишь с годами понимаешь, как важную часть жизни. И быт всегда вынуждал уходить в другую степь, там жить, не замечая тупой боли. Она особенно остра, когда хочешь уснуть, а сон не пришёл. Не могу уснуть.

Слова обретают вид и телесность, и начинаю ощущать их вес и плотность:

– Когда лежишь долгое время, сон не стучится в глаза, а только думает, что может войти, но не смеет прервать этот поток из мыслей, который дурманит сознание, не давая обрести покой и радость от наплывшего сна, который придет. Не могу уснуть, тысячи образов вьются в глазах, забирая из происходящего, рождая нечто большее, ощутимее, чем время, которое не имеет смысла, когда прошлое с головой забирает в себя, там находишься долго, насколько можешь задержать дыхание, не думая о прошлом. Оно сковывает действительность, не можешь оттуда выйти, а только глубже туда идешь, не знаешь, как выбраться. Тогда вновь есть сожаление о том, что поступили, не смогли исправить, даже как-то узнать, как они поживают. Но является важным и пустым местом, не знаю, что там. Но хочу туда войти, понять то, что не могла в себе раскопать долгое время.

Мада начала сомневаться в том, что говорит, и потому отвела свой взгляд:

– Именно пустой и выжженной степью, на которой ничего не может вырасти, дать свой росток, и прорасти приятным цветком воспоминаний, ведь оставили их, не смогли, как вы, вытерпеть, придумать сценарий к пути. Но теперь поздно что-то менять, понимаю и осознаю важность разговора. Пусть станет исповедью, чем проповедью. Думайте, как ваши поступки повлияют на то, что вы хотите узнать, не только в будущем, которое можно настроить. И думать по-иному, не тем механизмом, который изначально в нас желают заложить, как нежелание идти по сложному пути, называемый принятием себя и прошлого. Тех ошибок, которые сделала, когда была молодой, как их теперь исправить, не понимаю. Это сложно, не понятно, как подобраться к решению сложной задачи и внутреннего выбора, не дающего покоя. Только нервозность в прошлом есть.