Чтение онлайн

Как мы видим, возможности увеличения посевных площадей в России огромны. Достаточно немного отъехать от Москвы, и перед вашим изумлённым взором откроется лесостепь на месте бывших колхозных земель. Посевные площади за 16 лет сократились на 40,6 млн гектаров, и процесс продолжается. О северных районах страны и говорить нечего — запустение. Вроде бы и войны не было! Но экстенсивный этап развития сельскохозяйственного производства, в любом случае, завершён. Это путь в тупик. Выход один — развитие агрономической науки, механизация, внедрение новых технологий, снижение энергетических и трудозатрат. И тогда народ, при целевой поддержке государства, будет в состоянии обеспечить свою безопасность в сфере продовольствия, ныне преступно потерянную. Более того, по экспортным оценкам, Россия способна прокормить до 700 млн человек. Даже если возможности завышены в два раза, — согласитесь, каков всё-таки экспортный потенциал страны, когда мир всё больше нуждается в качественном продовольствии.

Нахожу спорным тезис, что огромные расстояния и холодный климат делают продукцию российских предприятий не способной выдержать конкуренцию на мировом рынке. Если хорошенько подумать, то этот аргумент при современном уровне развития логистики несостоятелен. Он был верен в конце XlX и первой половины XX веков. Но сейчас всё изменилось. Во-первых, большинство наших граждан живут вне этих неблагоприятных климатических зон, составляющих около 40 % занимаемой Россией территории. В северных и приравненных к ним территориях осталось чуть больше 10 млн человек, в составе которых коренные народы и те, кто добывает сырьё. Природные кладовые требуют постоянного присутствия людей, если страна собирается жить дальше. Во-вторых, высокие технологии значительно снизили себестоимость изделий и сделали рентабельными их производство в самых отдалённых уголках земного шара. Примеров таких более чем достаточно: Япония, Китай, ставший мастерской мира, «азиатские тигры». Большинство из них «с колёс» потребляют сырьё со всего света и в те же края отправляют произведённую продукцию, и не разоряются. А это десятки тысяч километров по морю, суше и воздуху. В условиях состоявшейся «плановой» деиндустриализации в США и Европе, за исключением, пожалуй, ФРГ, наличия дешёвой рабочей силы в Индокитае и появления новых технологий большие расстояния уже не являются непреодолимой помехой. Не нужно забывать, что организация производства в странах с жарким климатом требует огромных затрат на кондиционирование, ведь современное высокотехнологичное производство возможно, как правило, исключительно при заданном температурном режиме. Практика последних десятилетий убеждает: умное государство, заинтересованное в укреплении экономики, а значит, и в будущем своего народа, способно решать любые возникающие проблемы на путях развития. Многие страны, выходя из кризиса, объединяли народ политической волей власти. Пока не поздно, нужно и нам ответить на вопрос — а есть ли созидательная воля у российской власти?

Любая нормальная экономика вывозит на экспорт минимум стоимости своего производственного капитала, невозобновляемого сырья и других ресурсов. Наша модель экономики оскорбительно убога; мы продаем сырьё — в большей части углеводороды, а капитал, полученный от экспорта, оставляем на Западе. По одной простой причине — почти всё, необходимое для повседневной жизни, покупаем там. Поэтому убежден: наши разведанные гигантские запасы сырья стоимостью, примерно, в 30 триллионов долларов, и прогнозные — в пределах 140 триллионов — не способны повлиять на историческую судьбу русского народа и, прежде всего, на качество его жизни, даже в отдаленной перспективе. Сырьевая экономика «углеводородного третьего Рима» только усугубляет экстенсивный путь развития, предельно минимизирует прибавочный продукт и консервирует архаику социальной структуры общества. Причина банальна — денег от продажи ресурсов на всех не хватит. Даже если демагогический призыв почти забытого министра финансов А. Лившица — «делиться надо» — начнёт претворяться в жизнь партией «Единая Россия», в чём я глубоко сомневаюсь.

Жители современной России подзабыли, что её экономика начиналась с «подсечного земледелия». Трудолюбивые сильные люди, жившие среди лесов, которые кормили и охраняли их, были всегда ограничены в плодородных землях. Её можно было отвоевать в те времена только здесь, потому что в степях досаждали кочевники. Способ освоения новых территорий хорошо известен — лес корчевали (подсекали), а потом сжигали. На очищенной от пней и корней делянке, вспахав или взрыхлив её, сеяли пшеницу или рожь. Несколько лет урожай был богатым. Как только почва истощалась, готовили новый участок. И так, в трудах и заботах, надрывая жилы из поколения в поколение, добывали хлеб насущный. По тем временам этот метод считался эффективным, и, главное, не было причин лить кровь в борьбе с соседями, по крайней мере, за плодородную землю. География позволяла осваивать — преимущественно вдоль рек — пригодные для жизни пространства. Тем не менее, наиболее отчаянные крестьяне, несмотря на реальную опасность попасть в татарское рабство, бежали в Поволжье, где урожайность была в разы выше, чем в московских владениях. Но плодородной земли всегда было мало, и потому распахивали всё подряд. Экстенсивный метод и психология народа-землепашца зарождались в те далёкие времена. Природные ресурсы, их доступность позволяли на протяжении веков вести экстенсивное хозяйство, не заботясь особенно о технологиях сельскохозяйственных работ. Этим самым закладывались формы организации труда, предполагавшие беспощадную эксплуатацию ресурсов, в том числе и трудовых. Об этом и поговорим подробнее.

Неисчерпаемые возможности в использовании низкооплачиваемого и бесплатного труда были большим соблазном и для государства. В такой экономике с неизбежностью усиливалась роль административных внеэкономических методов принуждения людей к труду. Неслучайно со второй половины XIX века, в период становления капитализма в России, и до 1917 года на фабриках были невыносимые условия труда, и, разумеется, царская власть не брезговала каторжными работами. Исключительно для монархистов и либеральной интеллигенции, проливших столько слёз об утраченной счастливой и сытой жизни при царе-батюшке, считаю возможным привести свидетельство человека, мнение которого сложно поставить под сомнение. «Взглянешь на фабрику, где-нибудь в захолустье. И тихо и смирно, но если взглянуть вовнутрь, какое непроходимое невежество хозяев, тупой эгоизм, какое безнадёжное состояние рабочих, дрязги, водка, вши». И далее: «Фабрика. 1000 рабочих. Ночь. Сторож бьёт в доску. Масса труда. Масса страданий — и всё это для ничтожества, владеющего фабрикой». Не правда ли, мрачная картина, полная безысходность. Полагаю, у Антона Павловича Чехова не было оснований заниматься очернительством. Политикой не баловался, социальные заказы от всевозможных революционеров не получал. Не принято было в его кругу.

В Советском Союзе, признаемся, фантазии прибавилось — трудовые армии имени тов. Троцкого, недоброй памяти ГУЛАГ, в 50—80-е годы — советская армия и всесоюзные ударные комсомольские стройки. Увы, говоря словами неистового Дантона, это правда, горькая правда! В краткосрочной перспективе, когда ручной труд был ещё приемлем, уменьшение затрат на подготовку и оплату труда и усиление эксплуатации трудящихся давали больший результат, чем долговременные вложения в технологии. Тем не менее, никакие исторические особенности советского периода, связанные с ликвидацией разрухи после гражданской войны, индустриализацией, перенапряжением сил народа во имя победы в годы Великой Отечественной войны и послевоенных пятилеток, не оправдывают политики, проводившейся многие годы правительством социалистического государства уже в иное время. Многое становится понятным, если поставить перед собой задачу понять её истинные причины. Нужно честно признать, что в первые годы советской власти по-другому не умели, да и не хотели.

Другая причина тоже понятна — мужественное преодоление трудностей, жертвенное служение коммунистической идее было неотъемлемой частью официальной идеологии. Страдания, пережитые отцами в годы лихолетья Гражданской и Великой Отечественной войн, оправдывали, по мнению руководителей страны, высокую цену, которую приходилось платить новым поколениям в настоящем. Героизм, способность к самопожертвованию становились примером для подражания молодёжи, входящей в жизнь. Они предрекали блестящее будущее детям и внукам и, что очень важно, величие Державе. Нужно совсем не иметь мозгов, чтобы не признавать очевидный факт — патриотизм, как метод воспитания в СССР, эффективно работал пять десятилетий. Ирония и уж тем более сарказм современных вождей российской «демократии» в этой связи просто неуместны. Другое дело, нельзя же было вечно злоупотреблять максимализмом юношества, его романтическим восприятием мира. Мальчики имеют свойство быстро взрослеть и начинают другими глазами смотреть на окружающую действительность. Они начинают понимать, что старшие товарищи довольно бесцеремонно использовали их энтузиазм, «души прекрасные порывы», прикрывая зачастую самоотверженностью молодых собственный непрофессионализм в управлении экономикой страны. И даже когда в Советском Союзе уже могли себе позволить работать по-другому, всесильная и донельзя обленившаяся номенклатура, безразличная по отношению к истинным интересам народа, не спешила расстаться со сложившимися идеологическими и управленческими стереотипами. Инерционность мышления способна обесценить любые знания, опыт и деформировать волю не только конкретного человека, но и всей политической системы. Яркое тому свидетельство — строительство БАМа в 80-е годы прошлого века, где снова был искусственно востребован героизм советской молодёжи. Как вдохновенно и красиво трудились ребята, уверенные в том, что, раздвигая своими руками тайгу и проходя мостами и тоннелями реки и скалы, они прорубают для себя и любимой страны дорогу в будущее. Я имел честь знать этих замечательных парней и девчонок и видел результаты их труда! Комсомол тогда в который раз доказал всем своё право на моральное и политическое лидерство, и не только среди молодёжи. Смею заверить нынешних краснобаев, охотно принимающих любые предложения власти по «упорядочиванию» процедуры выборов, имитаторы в комсомольских лидерах долго не задерживались. Делом нужно было доказывать своё право быть руководителем, и спрос зачастую был более жёстким, чем на партийном бюро. Не ведали мы в те годы, что эта великая стройка будет лебединой песнью легендарной организации и последним в экономике отчаянным рывком социалистического государства уйти от гибели. Не ушли. Новой же власти такой мощный и авторитетный союз молодёжи был не нужен, более того, он был для неё опасен своими корнями, проросшими сквозь все поколения советских людей. Б. Ельцин и его окружение, где обитало немало перебежчиков из бывших «наших», прекрасно это понимали.

Настороженность к комсомолу пришла в семидесятые годы, когда Генеральным секретарём ЦК КПСС был Л.И.Брежнев. Он сам и члены политического руководства страны хорошо запомнили хватку и решительность двух бывших первых секретарей ЦК ВЛКСМ А.Н.Шелепина и В.Е.Семичастного во время отлучения Н. Хрущёва от власти. Боялись, что лидеры молодёжи могут настойчиво попросить «порулить», тем более потребность в омоложении руководства партией и страной в середине 70-х годов была очевидной. Вынужден опять принести извинения, но я несколько отвлёкся от темы стоимости труда в современной России, где ничего к лучшему в процессе реформ не изменилось. Труд по-прежнему недооценен, если не сказать всей правды. Только проблемы значительно усилились, потому что вместе с промышленностью бездумно разрушили и с умом отлаженную в СССР систему подготовки и переподготовки квалифицированных кадров, даже для предприятий военно-промышленного комплекса, где были созданы интеллектуальные и технологические центры развития. А создаваемые в стране с участием иностранцев совместные сборочные производства заведомо не требуют высокой квалификации работников, а значит, там нет и соответствующей оплаты.

Официальная идеология государства, разумеется, из лучших побуждений, в отличие от нынешней власти с её полным равнодушием к судьбе «подлого люда», идеализировала русского, а затем и советского человека, наделяя его всевозможными достоинствами, выдавая иногда желаемое за действительность. С позиций имперского государства, мыслящего категориями вечности, это было, в основном, правильно, не противоречило принципам державного строительства и национальной политики правящей партии. Но любое преувеличение всегда искажает истину, а уж когда это касается понимания природы человека, то здесь нужно быть чрезвычайно осторожным, не терять чувства меры. Иначе власть, неожиданно для себя, начинает говорить со «своими» гражданами на разных языках и вдруг с удивлением не узнаёт тех, от чьего имени она правит. А возникшее непонимание всегда чревато общественными потрясениями. Человечество в своём становлении проходит очень сложный и во многом противоречивый путь. Природа превращения племени в народность, а затем в нацию до сих пор является предметом ожесточённых научных споров, осложнённых политическими амбициями правящих классов и элит. Поэтому знать свой народ, его историю, особенности менталитета, понимать условия и причины, породившие это своеобразие — непременное условие ответственной государственной политики.

Мы обязаны знать реальную историю своего народа ещё и потому, что от неё не спрятаться за каменными редутами с бойницами и колючей проволокой и противотанковыми «ежами» на подходах к элитным посёлкам, выросшим под Москвой и на брегах Невы. Она настойчиво стучится в стальные двери и закрытые от солнечного света правды ставни коттеджей, воплотивших давнюю купеческую мечту: мой дом — моя крепость. И главное, возвращается к нам в образе современников, таких разных, неузнаваемых, а порой опасно непредсказуемых. Всему этому есть объяснение. Испокон веков основная часть русских жила под угрозой голода, который не уходил никогда с земли нашей. Утверждения о сытой жизни народа до рокового 1917 года — настолько откровенная и циничная ложь, что даже опровергать её не имеет смысла. Не ведали покоя наши предки. Донимали их бесконечными набегами, вплоть до XVII века, кочевые племёна Дикой степи, жившие грабежами. Смута, природные катаклизмы — всего не перечислишь. Только во второй половине XIX века в исторических хрониках отмечены неурожаи 1879, 1880, 1883 годов. В 1891—92 гг. голодали 16 губерний Европейской части России, в том числе: Казанская, Самарская, Тамбовская, Нижегородская и Воронежская. Бедствовали более 35 млн человек. Подлинные данные о погибших неизвестны, но историки ведут речь о двух миллионах. В это же самое время знатный урожай хлебов был на Северном Кавказе, в южных, малороссийских и новороссийских губерниях. Но никто из царских властей, да и церковных иерархов, не вмешался в трагедию, не явил милость страждущим. Его величество частный интерес и в те годы был превыше всего. Хлеб из России хорошо торговался в Европе. Та же беда по отдельным регионам была и в начале XX века, вплоть до 1917 года. А дальше всё повторилось с трагической закономерностью. 1917–1922, 1932–1933, 1941–1947 гг. Государство уже было социалистическое, но в силу разных причин, в том числе и «рукотворных», не могло предотвратить трагедию.

Каждый раз наиболее бедствующими оказывались исконно русские территории — эти губернии, за исключением белорусских, соответствовали Московскому царству времён Ивана Грозного. Огромная нехватка земли в центральном регионе порождала здесь бедность, голод и чрезмерно низкую оплату труда сельских работников. Задумайтесь, 70 % — избыточное население. По всей России в 1913 году — 20 %, или 32 млн человек, не могли найти работу. Это к стенаниям творческой интеллигенции о процветающей России, которую мы потеряли. Нужны были реформы, и они были предложены А.Столыпиным. Правда, для начала потребовалось привести взбунтовавшееся общество в чувство. Православные русские крестьяне, составлявшие в те годы большинство народа, вполне обоснованно считались традиционной опорой самодержавия. Но революция 1905 года открыла глаза многим идеалистам на реальность, которую столетиями старались не замечать. Религиозность не помешала селянам с удовольствием «прогуляться» с вилами по помещичьим землевладениям. Многие усадьбы сожгли, ещё больше разграбили. Стало ясно: не решённый до конца крестьянский, а точнее, аграрный вопрос может серьёзно повлиять на судьбу империи. Опасность была не шуточной. В 1906–1907 гг. от революционного террора погибли 4126 и ранены 4552 представителей власти. Последующие два года принесли новые жертвы. Боевые отряды эсеров совершили ещё 20 тысяч террористических актов и экспроприаций, в ходе которых погибло и ранено 7600 человек. Настоящая охота началась и на премьер-министра. П.А.Столыпин пережил 10 покушений. Погибло 30 человек, в том числе беременная женщина, случайно оказавшаяся рядом с домом, где проходил обычный приём посетителей. Серьёзные ранения получили маленькая дочка и подросток-сын премьера. Правительство не дрогнуло. По приговорам военно-полевых и военноокружных судов казнили свыше 2800 осужденных. 26 тысяч политических преступников были отправлены на каторгу, 17102 — в ссылку и 1909 — подверглись административной высылке из больших городов.