Чтение онлайн

Вместо бывшего учлеспромхоза, ликвидированного в 1936 году, сейчас работает небольшое лесничество: естественно, что многие былые службы оказались ему совершенно ненужными. На месте двух больших конюшен вьются тыквенные плети, с крупными кремовыми звездами позднего цвета, голубеют кочаны капусты, не осталось магазина, на прочерневших окнах бывшей конторы белеют занавесочки...

Мы разговариваем с молодым лесничим, допытываясь, не знает ли он кого из старых рабочих. Лесничий каждый раз пожимает плечами, и тут происходит первая приятная встреча.

– Да что ты! А батюшки!
– пораженно всплескивает руками пожилой человек с обросшим подбородком.
– Да неужто правда?

Это бывший кучер Андрей Иванович Князев, случайно оказавшийся неподалеку, - заметно постаревший, но все такой же сухонький и проворный. Ездил он на разъездных "начальнических" лошадях, был у нас в доме своим человеком и сейчас растроган встречей так же, как и мы.

Не слушая никаких доводов. Андрей Иванович забирается в "Волгу" и везет нас к себе домой обедать.

– А чего ж не жить?
– громче, чем требуется, все еще не опомнившись после неожиданной встречи, рассказывает он.
– Пенсию получаю, домишко купил, Пo сыновьям в гости езжу!..

"Здравствуй, Поспеловка, здравствуй!" - незаметно киваю я из окна машины и почему-то внимательно смотрю на высокого, в сапогах и помятом мешковатом пиджаке, человека, уступающего нам дорогу.

Наши взгляды встречаются; на озаооченном лице человека мелькает недоверчивое выражение, и я, еще не узнав его, выскакиваю из машины.

– Колька, ты?
– спрашивает широкоплечий детинушка, делая шаг вперед.

– Я! А ты - Лешка?

– Точно!
– хохочет он, тиская в огромной ладони мою руку.
– А очки зачем надел?

– Поезжайте, - машу я своим, - мы придем!..

Вслед за машиной, поминутно останавливаясь, мы идем по селу, и на мою голову обрушивается целый град новостей: "Этот в Куйбышеве", "А этот на Дальнем Востоке, в Хабаровске", "Сашка Сухарев тут, учителем работает, жалко только - в район уехал", "А Андрюшка в Пензе - не встречал разве?.." Это все о наших ребятах, с которыми мы вместе с Алексеем учились здесь в начальной школе. Алексей вернулся с фронта с искалеченной левой рукой и сейчас работает в колхозе. А есть новости и грустные. Особенно ошеломляет меня, что на фронте погибли братья Лаботины - Шура и Женя - оба сразу!

– А мать где?

– В Кочкарлее, - говорит Лешка. И бросает на меня быстрый взгляд. Собираешься туда, что ли?

– Конечно, Леша.

– Ну вот и увидишь...

Некоторое время мы идем молча; оценив деликатность моего по внешнему виду грубоватого дружка, я вспоминаю едва ли не о самом главном:

– Да, а Марья Николаевна как?

– А вот сейчас сам посмотришь, - усмехается Лешка и сворачивает к чистенькому, с палисадником, дому.

Поднявшись на крашеное крыльцо, раза два-три Лешка стучит в дверь согнутым пальцем, затем запросто, посельски, кричит:

– Марь Николавна-а!

Дверь раскрывается, маленькая старушка, с полными, раскроенными многочисленными морщинками на затейливые ромбики и треугольнички щеками, строго баском спрашивает:

– Ну что тебе, Алексей? Виделись нынче вроде.

– Вот, привел, - выдергивая меня из-за себя, объявляет Алексей и довольно ухмыляется.
– Не узнаете?

– Здравствуйте, Мария Николаевна, - говорю я, смущенно комкая шляпу.

В руках у Марии Николаевны книжка, заложенная указательным пальцем; прищурившись, она секунду-другую пристально вглядывается в меня острыми дальнозоркими глазами и хлопает себя книжкой по боку.
– Не узнаю что-то...

Я называюсь, книжка шлепается на крыльцо, строгий басок моей старой учительницы ломается, становится незнакомым и тонким:

– Коленька!..

Она обнимает меня, целует, ее маленький сухой рот подергивается.

И тут же, словно устыдившись минутного порыва, она отстраняет меня, бранчливо говорит:

– Слыхала, слыхала, что книжки пишешь. А небось мне вот не привез, старухе-то?

– Не привез, Мария Николаевна, - покаянно признаюсь я, ругая себя в душе самыми черными словами.

– Ну и бессовестный! В следующий раз не привезешь - на порог не пущу! Ладно уж, не езди - прислать-то не забудь!..

Выговорив, Мария Николаевна снова окидывает меня добрыми сияющими глазами, сокрушается:

– Постарел, Коля, постарел... А я ведь тебя вот таким помню, показывает она себе по плечо.
– Орел-парень был! Председатель учкома! Помнишь, как мы с тобой на кустовое совещание в Кочкарлей ездили?

– Помню, Мария Николаевна, - смеюсь я.
– Вернулись мы с вами, встал я на вашу кафедру - перед ребятами отчитываться, сказал: "товарищи", а что дальше говорить - не знаю. Спасибо, что вы тогда выручили, сами обо всем рассказали.

– Ну, это пустяки!
– отмахивается Мария Николаевча.
– Подъехали, помню, к Кочкарлейской школе, ребята выбежали, кричат, а ты так, с укоризной, спрашиваешь:

"Ну, чего кричите?.."

Мария Николаевна берет поднятую мною с пола книжку, показывает на нее:

– Вот так, Коля, и живу. Отработала, на пенсию вышла. Дома сижу да книжки читаю. Одна, только воспоминания и остались. Племянница моя умерла, слышал?

– Слышал, Мария Николаевна.

– Одна-одинешенька, как перст, - вздыхает старушка, и глаза ее туманятся.

Полчаса спустя, оглядываясь и помахивая все еще стоящей на крыльце учительнице, мы идем дальше. Алексей добродушно ворчит:

– Зря старая на одиночество жалуется. У редкого столько родни наберется: все село, считай. Всех ведь за полвека выучила тут... Как кто откуда ни приедет, так к кому первым делом? К Марь Николавне. И старый, и малый - все к ней... Одиночество!..

Каменная, дореволюционной кладки школа, вставшая поперек улицы, делит село на две части. Я больше любил эту, нижнюю, сторону и сейчас, многое узнавая, оглядываюсь. Вон и наша машина из проулка выглядывает, вон дом, в котором мы прежде жили...

– Не забыл?
– спрашивает Алексей.

– Ну, что ты!..

По заросшей травой улице, прямо на нас, торопливо, почти бегом, идет пожилая женщина в повязанном покрестьянски белом платочке. Я не знаю ее, это мне уже ясно, но почему-то смутно начинаю волноваться, в нерешительности останавливаюсь.

Хочу предупредить женщину об опасности - на пути ее лежит бревно, она, не глядя под ноги, быстро переступает через него, подбегает ко мне и, не говоря ни слова, часто целует теплыми мягкими губами. С пожилого, изрезанного морщинами лица на меня из далекого смотрят молодые и прекрасные, наполненные слезами глаза.