Чтение онлайн

Именно Изабелла повела меня на Мэдисон-авеню, дом 457, в штаб Комитета координации французской помощи – АПФ (Американская помощь Франции). Эта организация объединяла пятнадцать тысяч добровольцев из трехсот ассоциаций во всех штатах, оказывала помощь не только Франции, но и Англии, собирая средства, чтобы сохранить братство и цивилизацию. Энн Морган, основавшая ассоциацию, ревниво и благородно в ней царствовала. У этой властной женщины была только одна цель в жизни – как помочь Франции. Во время Первой мировой войны, находясь в прямом контакте с французской армией, работая и делая для нее все, что могла, она стала другом многих ее руководителей, среди них и маршала Петэна. За это ее строго критиковали и даже оскорбляли те, кто думал иначе и считал себя безгрешным. Несмотря на это, ей во многом помогали американское правительство и французы, живущие за границей. Тысячи писем от узников тюрем и детей свидетельствовали о действенности ее организации.

Когда маршал умер, я встретила ее в «Ритце», где она завтракала в трауре, под черной вуалью. Иногда на этом свете воздают за смелость и искренность мнений, однако часто, и так, к несчастью, произошло с Энн Морган, признание приходит только после смерти. Два года назад, к удивлению многих из нас, ей отдали воинские почести во дворе «Отеля инвалидов», и все ее друзья, даже те, кто при жизни ее критиковал, собрались в этом почетном месте. Республиканская гвардия взяла на караул, отдавая ей почести, причитающиеся героям, и высшую честь – раздались звуки «Марсельезы». На знаменитой стене установили медную дощечку с ее именем, никогда такая честь не оказывалась женщине, к тому же иностранке.

Когда я впервые встретила Энн Морган, у меня в голове еще не созрело конкретных проектов, тем не менее я была готова к любой работе. Я поговорила с ней и испытала на себе чудесное влияние ее личности. Мы тут же разработали план – устроить в ее огромных пустых салонах выставку французского искусства и культуры для американской публики. Мисс Морган горячо одобрила эту идею и предоставила мне всю инициативу. Первая выставка была посвящена Жану Пажу, который в своих картинах изобразил историю простого французского солдата со дня его демобилизации до приезда в Нью-Йорк. Наша выставка получила множество одобрительных отзывов и привлекла многих людей к нашему делу. Объединившись, французы и американцы анонимно работали целыми часами – писатели, принцессы, слуги, люди без определенных занятий – над изготовлением пакетов, которые – о чудо! – направлялись по нужным адресам, без задержек и ошибок. В то лето комнаты мы преобразовали в сад, и они служили декорацией для выставки Мальвины Гофман, долго жившей в Париже. Получившая прозвание «Люди мира», она отражала человеческую солидарность, которую передал в XVII веке поэт Джон Донн [141] : «Ни один человек не одинок… и смерть любого из человеческих существ отнимает у меня крупицу жизни, потому что я неразделимо слит во всем человечеством».

Объединить многих людей искусства, живших тогда в Соединенных Штатах, оказалось просто: не зараженные политикой, они способствовали тому, чтобы сделать из Парижа столицу культуры (лишь один отклонил мое предложение). И нам удалось с тех пор подчеркнуть единство мысли, которое прослеживается в долгой творческой традиции. Была организована серия концертов, в них участвовали звезды: Робер Казадессю (фортепиано), Габи, его жена, и Рене Леруа (флейта). Они приняли наше дело с энтузиазмом, дрожали при одной мысли, что могут служить своей стране. Я никогда не встречала такого понимания. Мы стремились объединить всех, кто нас поддерживал, организовали программы из произведений французских композиторов виолончелиста Марселя Эрбера, скрипача Джино Франческати, Мартинелли, обладавшего замечательным голосом, Мильштейна и многих других.

C обеих сторон баррикады наиболее одаренные и элегантные члены нью-йоркского общества объединялись, чтобы забыть на час свои разногласия, слушая Дебюсси, Массне, Пуччини, Генделя, Бизе, Куперена, Сезара Франка, Робера Казадессю.

Мисс Морган разрешила нам также издать календарь под названием «Франция в Америке», в котором я постаралась представить разные тенденции в творчестве французских художников и писателей того времени. На каждый день я выбирала текст французского писателя или нефранцузского, но симпатизирующего Франции – Жюльена Грина, Андре Моруа, Андре Мориза, Пьера де Ланю, Гонтрана де Понсена, Сент-Экзюпери, Робера де Сен-Жана. Их иллюстрировали художники, избравшие Париж центром своего вдохновения, – Эрман, Дали, Марсель Дюшан, Эриксон, Липшиц, Леже, Кислинг, Ламот, Вертес и т. д., среди них испанцы, французы, датчане, перуанцы, венгры, американцы.

Чтобы примирить прошлое и будущее, я сочла интересным устроить выставку целиком модернистскую и авангардистскую и попросила помощи у Марселя Дюшана [142] , который взбудоражил весь мир искусства своим знаменитым полотном «Обнаженная, спускающаяся по лестнице». Марсель – это совершенно особенный случай; его картины в коротких формулах дают самое точное определение сюрреализма. Отвергнув все до того момента, когда, по его мнению, полностью себя выразил, он с тех пор посвятил себя шахматам, в которых достиг совершенства. Он уверил меня в своем сотрудничестве, с большим трудом выбрался из уединения и принялся за работу. Огромные комнаты были разделены ширмами, за ними развесили картины, между ширмами натянули веревки, как в лабиринте, указывая путь следования посетителей к тем или иным художникам, чтобы они могли сравнивать. В день открытия дети играли в мяч под ногами ошеломленной толпы. Это было удивительное зрелище: представлены самые знаменитые художники, как Пикассо, с его картинами эпохи 1937–1938 годов, никогда еще не выставлявшимися в Америке. Выставка состояла из примерно восьмидесяти экспонатов, среди них не только картины, но и сюрреалистические предметы, продемонстрировала американское влияние на переселившихся французских художников и стала сенсацией. Некоторые американцы, издавна связанные с парижской жизнью, также были представлены, выпущен 48-страничный каталог – довольно объемистый том с репродукциями сюрреалистического искусства, собрание вечных мифов о человечестве, и серия портретов, определенных названием «Компенсация». Выставка прошла бурно, мисс Морган, безусловно, довольная своим финансовым успехом, тем не менее спросила себя, каковы ее намерения, и пришла к выводу, что ей не хватает достоинства. По ее мнению, сюрреализм не мог представлять французскую культуру, и это ее по-настоящему шокировало. Она бродила среди веревок, чихая и стараясь понять, но полностью все это не одобряла. Чтобы ее подбодрить, я пригласила г-на Лоо, известного эксперта и продавца произведений китайского искусства. После этого она немного приободрилась, но потребовала, чтобы следующая выставка была более консервативной. Однажды утром, вернувшись из Принстона, где жила, я обнаружила у входа табло, украшенное павлиньими перьями, что для меня (а я очень суеверна) всегда предвестник несчастья. Но мы обе были упрямы и с непреклонной волей, несмотря на ужасное табло, я продолжала заниматься выставкой. Я даже организовала другую выставку в галерее «Уилденштейн», где демонстрировались материалы о детских болезнях и том, как их предупредить.

Но настало время, когда появилось очень много людей, желавших что-то делать, кроме пакетов, и менее независимых, чем я. Я решила, хотя и оставалась в распоряжении комитета, сменить направление жизни и пойти в школу. Я поступила в школу Красного Креста и стала помощницей медсестры. Это было ново для меня, и никогда, несмотря на все мои странствования, я не сталкивалась с физическими страданиями. Измерять температуру, лечить ожог, бинтовать сломанную ногу, останавливать кровотечение из раны, откачивать утопленника – все это представляло для меня что-то неизвестное мне ранее и очень интересное. Я считала, что следует принять закон, объявляющий знание основ первой помощи больным и раненым обязательным для всех молодых людей, а не заставлять их изучать бесконечно далекие от современной жизни вещи.

Застелить койку в госпитале – геометрическая задача, ее не так-то легко решить, если надо добиться совершенной поверхности по всей длине и точных углов. Я должна была научиться сдавать экзамены, как будто мне десять лет; делать анализ крови в банке доноров: колоть палец, набирать кровь, исследовать ее, принять или отвергнуть предложение. Получившие отказ уходили, печальные и меланхоличные, будто прокаженные. Меня направили в госпиталь Бельвью, куда попадают несчастные, потерявшие надежду пациенты, уличные бродяги, пьяницы, потерянные люди. Скиап, известная как королева моды, с шести утра до вечера бродящая по улицам Нью-Йорка в плоских тряпичных туфлях, белых хлопчатобумажных чулках и синем фартуке, без сомнения, выглядела несколько комично. Но важным для нее в этой новой обязанности было то, что она действует в соответствии с учением Богомольца. Неизвестно, в чем состоит эффект Богомольца [143] , но он может сделать волосы черными или седыми; кого-то омолодить, вызвать у кого-то впечатление, что тот раздувается как кит. Скиап этот эффект придал смелости и до какой-то степени сделал терпимой в эти тяжелые для нее годы. Будучи помощницей медсестры, она должна была, естественно, выполнять самые грязные работы, которые делают уборщицы. Но это ей не показалось очень тяжелым, она привнесла в работу свой интерес, настолько это поднимало ее самоуважение. Мыть тела людей всех рас и цветов кожи, людей, иногда зараженных в последней стадии, помогать существам, которые могли только стонать, застилать кровати под недвижными, тяжелыми телами, выслушивать бесконечные жалобы среди ужасных запахов – все это вернуло ей ощущение человечности, дало почувствовать, что она теперь не просто мертвая ветка, раскачиваемая ураганом, это спасло ее душу. Впервые она узнала смерть: посланная с поручением в далекую часть огромного здания госпиталя, оказалась в морге. Кругом ряды гробов, вдвинутых в стену, как карточки в картотеке, несколько покойников лежали на столах, покрытые простынями; тут же таблички с именами. Иногда часть лица или нога торчали из-под простыни, и, несмотря на систему охлаждения, запах разложения не удавалось подавить средствами дезинфекции.

После перевода в нью-йоркский госпиталь она узнала смерть еще раз: приятная пожилая женщина, которую она держала за руку, скончалась, не произнеся ни слова, только слегка сжав пальцы. Знаменитый хирург разрешал ей присутствовать на серьезных операциях, и она видела вынутое из груди сердце, которое не переставало биться, потом его же вновь положенным на свое место. Она видела операцию отсечения ребер, зараженных туберкулезом; удаление опухолей, огромных, как очень спелый грейпфрут. В течение этого времени она перестала есть мясо. Однажды она отправилась в детскую больницу, к больным детям, где применяли новый метод лечения полиомиелита. Скиап, знакомая со всеми ужасами этого заболевания из-за болезни Гого, конечно, заинтересовалась новым открытием, от которого ждали многого, но ее возмутило, что дети страдают от бесчеловечного обращения: их заворачивали в мокрые простыни, разогретые настолько, что их приходилось брать щипцами. Несчастные маленькие пациенты кричали до обморока, но опыт надо было продолжать.

Скиап все время считала, что старая техника с использованием электричества, по-видимому, как и в случае Гого, давала лучшие результаты.

Пройдя все это, она достигла чего-то вроде спокойствия души.

Соединенные Штаты, которым в первое время приходилось выбирать, вступать в войну или нет, оказались перед другой проблемой, совсем незнакомой другим странам. Их политическая, экономическая и социальная структура встречала одобрение всех граждан страны, даже недавних эмигрантов. Это вызвало новую волну патриотизма, нетерпимую позицию новичков; одновременно существовало опасение обмануться. Но хотя в американском законодательстве существовала презумпция невиновности, таково было общее умонастроение в Соединенных Штатах в 1941 году. Затем внезапно появилось чувство недоверия и страха, до тех пор абсолютно незнакомое этой одной из самых гостеприимных наций. И вот при таком стечении обстоятельств США, которые сделали все, что в их власти, чтобы помочь оккупированным странам, и продолжали оставаться вне конфликта, проснулись однажды утром под взрывами Пёрл-Харбора [144] . Их немедленная единодушная реакция на этот призыв к оружию, без сомнения, казалась чудом. Берри, мой зять, немедленно поступил добровольцем на военную службу и был отправлен в Северную Африку. Его прежняя работа в навигационной компании предполагала, что он получит пост по своим способностям. Он организовывал транспорты, и в дальнейшем его ждала служба в качестве адъютанта генерала Кларка, одна из интереснейших работ в Африке, на Сицилии, в Италии вплоть до освобождения Парижа. Я сняла старый дом, довольно некрасивый, в Принстоне, но там была огромная библиотека, и тот факт, что этот университетский город находился недалеко от Нью-Йорка, позволял мне каждый день преодолевать большое расстояние. У меня родилось чувство, что я снова переживаю свои ранние годы в Риме, где отец читал в университете лекции по восточным языкам. Дом в Принстоне выглядел таким старым – можно было подумать, что находишься в каком-нибудь заброшенном уголке Англии. Корректные, жеманные, некрасивые старые дамы приходили ко мне с визитами чаще всего в такое непривычное время, когда я принимала ванну или мыла голову, и они оставляли свои визитные карточки. Я быстро заказала себе визитные карточки и предприняла несколько ответных визитов. Иногда я находила этих дам на месте, в противном случае тоже оставляла свою карточку и больше о них ничего не слышала.

В Принстоне у меня был большой друг, Дональд Майкселл, он обитал один на соседней вилле, долго прожил во Франции и приехал в этот тихий университетский город, чтобы укрыться от бушующего снаружи ада. Его единственная прислуга, гигантская кухарка-негритянка, меня обожала, давала советы по поводу моды, а по ночам ей снились блюда, которыми она станет кормить меня на завтрак. Однажды мы сшили свадебное платье для маленького бассета, блестящие безделушки и воздушную фату купили в магазине твердых цен. Фата самым прекрасным образом тянулась за бассетом, и свадьба удалась. Это был единственный случай в тот смутный период моей жизни, когда я сотрудничала в создании платья. Большинство вечеров, часто длившихся до рассвета, я проводила на этой вилле. Мы с Дональдом испытывали необходимость общаться по ночам, не думая о времени. Я научилась вязать крючком и связала огромное число разноцветных салфеточек, но никогда мне не удавалось справиться с вязальными спицами. Затем Дональд потерял во Франции единственного сына, и эта смерть стала началом его конца.