Чтение онлайн

Тем временем шли дни, а я тщетно ждала разрешения на отъезд. Казалось, трудности исходят из Парижа, и моя секретарша Ивонна ходила по учреждениям, стараясь прояснить обстановку. В конце концов генералам Кларку и Жуэну, к которым имел доступ мой зять, удалось устранить препятствия. Мне стало известно, что в течение некоторого времени дом на улице Берри, по очереди оккупированный то итальянцами, то немцами, свободен. Французский Красный Крест решил устроить там свой штаб, и в этом случае я никогда не получила бы его обратно. В момент, когда всякая надежда казалась потерянной, мне принесли телеграмму из Италии, подписанную Дьюком и Гейблом: «Можем ли мы снять ваш дом?» – «Бесполезно, – ответила я на это послание, упавшее с неба, – но скорее занимайте его». Тотчас Энди Дьюк поселился там, и все было спасено! В тот момент в Нью-Йорк приехала делегация Синдиката высокой моды во главе с Люсьеном Лелонгом, ловко и с пользой управлявшим им во время оккупации. Он попросил меня не появляться на приемах, устраиваемых в его честь различными модными журналами, а в подходящий момент вызвали меня в отель «Сен-Режис». Его декор напоминал убранство суда присяжных с креслами, расположенными полукругом, я села с краю. Меня засыпали неожиданными и нелицеприятными вопросами, потребовали дать отчет о моей деятельности во время войны; им хотелось знать, что я о них говорила. Я ответила этому странному трибуналу, который сам себя назначил, что мое единственное преступление – неуклонная защита доброй репутации французского швейного искусства с начала войны до самого конца. Раздалась лишь одна достойная нота среди всей этой глупости – кто-то из членов трибунала заметил: «Во всяком случае, для этого понадобилось мужество!» Меня расспрашивали о моих намерениях. «Но я через два дня возвращаюсь в Париж!» – воскликнула я, прижимая к себе сумочку, где лежал паспорт со всеми необходимыми визами. Зал трибунала я покинула сильно раздраженная, а несколько дней спустя села в Бостоне на пароход, набитый пассажирами. Понадобилось две недели, чтобы совершить это плавание. Мы спали в дортуаре [150] . В Шербуре на пристани меня ожидала Ивонна, моя секретарша, мой зеленый свет надежды, и никаких слов не нужно…

Мы позавтракали в гостеприимной американской офицерской столовой, я думаю, что Ивонна давно так хорошо не ела. Мы сели на ночной поезд в Париж (сообщение еще затруднено), и я сразу поехала домой. Дом на улице Берри нашла почти нетронутым. Жансен припрятал ценные предметы, еще не возвращенные, и я с любовью ходила из комнаты в комнату.

Одна моя подруга издевается надо мной: по ее словам, я так люблю свой дом, что никогда его не покину даже на несколько часов, прежде чем не пройду по всем комнатам, особенно в библиотеку, убедиться, что все на месте. Обожаю принимать друзей, но еще больше люблю оставаться одна. В ящике стола я нашла план новой отделки дома, составленный немецким архитектором, в ужасном стиле Луи-Филиппа; это доказывало, что он собирался здесь жить. Соседний ящик был наполнен карточками с именами тех, кто обедал в моем доме во время оккупации. Некоторых я очень хорошо знала, после встречала в ресторанах или на коктейлях, но ни один из них не получил больше приглашения в мой дом.

К счастью, мой дом находился под покровительством американцев, и во дворе стояли джипы, непрерывно входили и выходили офицеры. Энджи и его коллеги прожили под моей крышей вплоть до отъезда в США. Слуги спрятали мою кровать, так что никто в ней не спал. В глубине сада они зарыли американские и английские мундиры, оставленные в доме моими гостями в начале войны. Немцы, пока были в доме, запретили моему привратнику и всем, кто меня знал, проникать на его территорию. Привратник, русский, обладающий нансеновским паспортом и тщетно пытавшийся получить французский, жил в страхе, видя попытки немцев заняться тут садоводством. Но однажды вечером, воспользовавшись отсутствием нежеланных гостей, он сумел проскользнуть в сад, выкопать опасные предметы и передать их Сопротивлению. Наконец немцы ушли без предупреждения, посреди ночи, унесли все электрическое оборудование, но не взяли ни одного ценного предмета и оставили дверь открытой настежь.

Я попросила Ивонну никого не предупреждать о моем возвращении. На витрине все еще сидели большие сфинксы Людовика XIV, украшавшие фасад в течение всей войны. Что меня поразило, так это длинная вереница американских солдат, которые спокойно ждали своей очереди зайти в магазин. Что это за новая форма оккупации? Я попыталась пробиться через эту толпу, а они решили, что хочу пролезть без очереди!

Я призналась молодой продавщице, что ничего не понимаю, а она объяснила: «Американские солдаты стоят в очереди, чтобы привезти домой подарки. В основном покупают духи». Моряки требовали шляпы, чтобы подарить своим матерям; один, самый молодой, почти подросток, хотел, чтобы им занялись в первую очередь: его мать умирает, и пусть шляпа из Парижа прибудет вовремя.

Приехав, я сразу почувствовала себя так, словно никогда не уезжала. Меня окружали знакомые лица с теми же дружескими улыбками. Некоторые, конечно, казались немного похудевшими, постаревшими. Фирма потихоньку двигалась своим путем в годы моего отсутствия, производя не особенно много, но и не слишком мало. Этим я обязана настойчивости и смелости тех, на кого переложила ответственность, и такое отношение к делу меня глубоко тронуло. Я решила, ни в коем случае не затрагивая ничьих чувств, все же быстро изгнать некрасивость одежды и мерзость шляпок.

Одежда была слишком короткая, силуэт чересчур квадратный. Шляпы, возможно, происходят из тюрбана, который я так часто носила, но превратились в чудовищных кобр, сгрудившихся вокруг огромного пиршества: извиваются необъятными волнами, оставляя лицо несчастной женщины внизу, как воспоминание.

Главное – разобраться, с чего начинать, как собрать стрелы, упавшие на землю три года назад, и направить их точно к новой цели.

В декабре 1945 года мировые новости были такие – «Падение Кёльна!», «Забастовка в Детройте!», «Синатра мобилизован!», «Скиапарелли снова вводит цвет в моду!». Это было возрождение – заржавелые колеса опять начали крутиться.

Довольно скоро я обнаружила, что оси этих колес плохо отцентрированы и центр смещен в истинном смысле слова. Вибрации мира были не согласованы, разлажены, и чудовище утилитаризма, корни которого происходили из Англии и Франции, росло и заставляло себя признавать.

Не хватало тканей, а также таких совершенно необходимых мелочей, как иголки и булавки; столько я привезла их с собой, что чуть не превратилась в подушечку для иголок. Чем я больше всего восхищалась в Париже, это реакцией публики на фантазию. В эпоху ограничений фантазия только одна могла вывести людей из апатии, потому что фантазия не тот цветок, что растет на почве пассивности, ему нужна решимость. Конечно, цены росли, и все с ужасом говорили о платьях в 20 тысяч франков, но трудно понять истинный курс денег. В начале осени 1945 года это 300 долларов, или 100 фунтов стерлингов, в декабре того же года – 120 долларов, или 40 фунтов стерлингов. Сравнивать послевоенную цену с ценами во Франции перед войной бессмысленно. В 1937 году, например, во время интервью я заявила, что женщина, которая сама или с помощью семьи шьет, может очень хорошо одеться за шесть тысяч франков в год:

В 1937 году шесть тысяч франков были эквивалентны примерно теперешним 200 тысячам франков.

Нехватка ощущалась не только в наличии тканей, но и в рабочей силе: мужчины еще не вернулись из лагерей военнопленных или из ссылки, семьи распались. Наши манекенщицы исхудали от хронического недоедания [151] . Ни одно пальто нельзя посадить на шерстяную подкладку, нет мехов; на платье нельзя потратить более двух с половиной метров ткани, презентация коллекции ограничивалась шестью – десятью моделями. Хотя это не вызывало большого восторга, но, без сомнения, было вполне разумно, потому что вновь возникшие дома моды демонстрировали такую экстравагантность, что чуть не вызвали банкротство парижской швейной промышленности.

От меня ожидали, что я внесу «американское влияние», но во время моего долгого пребывания в США я совсем не думала о моде. Поэтому я оказалась не перед реальными событиями, а перед самой собой 1940 года. Я пыталась сделать женщину одновременно красивой и тонкой, так чтобы она приспособилась к новому ритму жизни и не сразу поняла, что тот вид элегантности, который мы знали перед войной, ушел.

Шок, который я испытала, увидев модели на Вандомской площади, удвоился, когда я познакомилась с новой клиентурой: женами нуворишей, бакалейщиков, мясников, владельцев молочных лавок; дельцами черного рынка всех видов, открывавшими для себя мой Дом моды. Появились и клиенты из «новых бедных», еще не потерявших своих прежних привычек, клиентура, которая, наконец, вышла из метро, как крот из норы, и участвовала в распродажах со скидками.

Первая реакция на огромные тюрбаны, в складках которых можно спрятать трех любовников, шляпки в виде аистового гнезда, широкие, как улица, искусственные плечи, ватные прокладки – все забыть и начать создавать новые линии с покатыми плечами, длинными платьями, высокой грудью. Короче, занять позицию, противоположную существовавшей во время оккупации. Это до некоторой степени получилось. Бессмысленно чинить отверстие в водопроводной трубе с помощью одного пластыря: вы затыкаете его пальцем, а вода продолжает литься.

Вспоминая о времени великого достоинства и благородной элегантности, я обратилась к эпохе Регентства [152] – ничто не ново под луной. Мы знаем, что наши современные изобретения предвосхищены воображением Жюля Верна. У меня появились высокие воротники, широкие шейные и головные платки, тонкие талии. Это было, я сама признаю, немного вычурно. Основой плана спасения должна стать простота. На этот раз мне захотелось, вопреки своей обычной логике, быть практичной, но люди устали от повседневных проблем, и некоторая вульгарность взяла верх.