Моя ужасная няня
Шрифт:
В те времена, когда семьи бывали очень большими, им требовалось множество людей, чтобы за всем уследить и обо всём позаботиться. И дома разделялись на две части – дверью, обитой красным или зелёным сукном и гвоздями с большими круглыми медными шляпками. По одну сторону Суконной Двери проживало Семейство, а по другую – Слуги. У Браунов Слуги были такие: Хоппитт и Кухарка, камеристка-француженка Селеста, помогавшая миссис Браун, и Эллен, убиравшая в комнатах и подававшая на стол; а ещё Элис-и-Эмили, две девушки-горничные, о которых всегда говорили как о неразлучной парочке, словно о каких-то сиамских близнецах. И наконец, Евангелина, девочка на побегушках. Бедняжка Евангелина – её нещадно гоняли все остальные слуги, но она оставалась жизнерадостной маленькой пышечкой и, похоже, ничего не имела против постоянной беготни.
Детям – особенно детям семейства Браун – строго-настрого запрещалось заходить за Суконную Дверь, если только их специально не пригласили Слуги. Следует признать: детей Браунов приглашали очень редко.
Но этим утром – видимо, с непривычки устав от хорошего поведения – они взяли да и вошли в Суконную Дверь и вдобавок не закрыли её за собой. Как вы помните, мистер и миссис Браун как раз жаловались няне Матильде, что детей невозможно научить закрывать за собой двери. «Не забудьте закрыть двери!» – сердито кричали им родители. Но дети всегда забывали. И сегодня утром они точно так же не закрыли Суконную Дверь.
Тем временем Хоппитт, Кухарка, и Селеста, и Эллен, и Элис-и-Эмили завтракали в столовой для слуг (а прислуживала им Евангелина), перед тем как подать завтрак семейству Браун. Когда они снова вернулись на кухню, вот чем занимались дети.
Софи взяла с сушилки серые шерстяные носки Хоппитта и замешала их в кашу.
Гетти приготовила густое тесто из муки и воды и раскатывала его катком для глажки белья.
Джастин намазал сиденье Кухаркиного стула топлёным салом.
Алмонд нашёл пудру и румяна Селесты и рисовал на сырых сосисках, подготовленных для завтрака, милые маленькие рожицы.
Агата купала такс в кастрюле с мясным бульоном.
И все остальные дети тоже просто ужас что творили.
Детям хватило одного взгляда на Хоппитта, Кухарку, Селесту, Эллен и Элис-и-Эмили, чтобы со всех ног вылететь вон за Суконную Дверь, захлопнуть её за собой и привалиться к ней снаружи. С другой стороны двери доносились ужасающий рёв, причитания и громогласное «О-ля-ля» – это Хоппитт, Кухарка, Селеста, Эллен и Элис-и-Эмили обнаружили, что случилось с носками, и гладильным катком, и стулом, и сосисками, и кастрюлей с бульоном.
Ещё вроде бы оттуда слышалось хихиканье, которое, однако же, резко оборвалось, когда повелительный голос рявкнул:
– Евангелина! Немедленно открой эту дверь!
Дети держали дверь изо всех своих сил.
– Она не сможет! – крикнули они в ответ. – Мы крепко держим!
Няня Матильда стояла на лестнице и смотрела на детей сверху – потом подняла свою большую чёрную палку…
И дверь внезапно распахнулась в другую сторону – дети влетели в кухню, и на полу образовалась куча-мала из рук, ног, спин и удобно обращённых кверху мягких мест.
Хоппитт и Кухарка, не говоря ни слова, вручили Евангелине огромную сковороду.
«Шлёп-шлёп-шлёп», – запела сковорода.
Дети заверещали, барахтаясь и пытаясь встать, и наконец бросились за Суконную Дверь. Но как они ни тянули её на себя, она не закрывалась. Это было очень странно: столько детей, а не могут закрыть дверь.
И через не желающую закрываться дверь они видели, как Хоппитт, Кухарка, Селеста, Эллен и Элис-и-Эмили вооружают Евангелину для настоящей битвы. Наконец девчонка вышла, готовая к бою, подталкиваемая руками слуг и понукаемая их призывами быть храброй. На голове Евангелины красовалась огромная чёрная эмалированная кастрюля, обширный фасад был прикрыт большим противнем; в одной руке она держала сковороду (уже немного помятую), а в другой Кухаркину скалку. На большом круглом лице Евангелины читалось величайшее сомнение в исходе сражения, но за её спиной высился Хоппитт, вооружённый здоровенной вилкой, которой он подталкивал воительницу вперёд.
Дети бросились через переднюю к парадной двери. Воздух зазвенел от воплей: «Откройте дверь!», «Бежим в сад!». Дитя верещало: «Вевимат! Авыватя вевь!» – поспешая во всю возможную прыть своих коротеньких толстых ножек. Его подгузник грозил вот-вот свалиться.
Но если Суконная Дверь не желала закрываться, то парадная, напротив, отказывалась приоткрыться хотя бы на щёлочку. Дети тянули и дёргали её, ковырялись в замке, гремели большими засовами, навешивали и снимали цепочку, но ничто не помогало. А тем временем к ним приближалась закованная в доспехи Евангелина с боевой сковородой. Но…
– Да ведь это всего-навсего Евангелина, – вдруг произнёс Дэниел.
Дети прекратили бороться с дверью и уставились на Евангелину. Дверь же распахнулась за их спинами, но этого они уже не заметили.
– Да ведь это всего-навсего Евангелина, – повторили все.
– Атьня Ваняниня, – поддержало Дитя.
Лица детей расплылись в довольных ухмылках. Няня Матильда посмотрела сверху на детей, на Евангелину и её округлую и не слишком радостную физиономию – и ещё раз ударила об пол своей палкой. И в тот же миг из кухни выскочили остальные слуги, увенчанные шлемами-кастрюлями, обвешанные противнями, вооружённые сковородками, скалками, мётлами, швабрами, утюгами и даже большими щипцами для завивки (ох уж эта Селеста!). Хоппитт и Кухарка, Селеста и Эллен, Элис-и-Эмили оттеснили Евангелину в сторону и стали приближаться к детям…
Дети вылетели в сад из распахнувшейся двери быстрее, чем она успела снова захлопнуться перед ними.
Кухонная армия бросилась в погоню. По дорожке – через широкий газон – напролом сквозь живую изгородь – в огородик, перепрыгивая грядки, петляя между высокими шпалерами фасоли, лавируя между кустами малины… Младшие заблудились в чаще черносмородиновых кустов, Средние завязли в кабачковых лозах, и им пришлось возвращаться, получать по заднице и снова спасаться бегством; раздавленные помидоры и спелый крыжовник лопались и скользили под ногами. Дитячий подгузник наконец-таки сполз и болтался возле щиколоток.
Дети метнулись в теплицу, дверь которой отказалась закрыться за ними и задержать преследователей; прочь, наружу, через окно, под звон разбитого стекла и яростные крики садовника… Через стену, вскачь по гравийным дорожкам, прыжками через клумбы, обдираясь об розовые кусты, всё вперёд и вперёд, бегом…
Дети мчались, не разбирая дороги, и поэтому даже не вспомнили, что поблизости располагается пруд, – пока не заскользили по берегу на влажной траве, а затем закувыркались кубарем и наконец – шлёп-хлюп-бульк! – попадали в воду.
Неутомимая погоня в составе Хоппитта, Кухарки, Селесты, Эллен, Элис-и-Эмили в сопровождении Евангелины едва успела затормозить, бешено замахав руками, и выстроилась на берегу, свирепо глядя на детей. Те скучковались в центре пруда, по колено в воде, и оттуда вызывающе взирали на загонщиков.
Хоппитт, видимо, провозгласил себя генералиссимусом. Дворецкий повелительно махнул рукой и крикнул:
– Выходите! – И добавил фразу, которую Евангелина слышала от него чаще всего: – Да поживее!