Чтение онлайн

Другие тоже были разочарованы. В партию-то он вступил, а больше ничего не сделал.

Он, в сущности, был неисполненным обетом, сплошным разочарованием. Так и не нашел своего места и осел в противном ему городишке только потому, что у него не было диплома.

Учителем он был скверным, так говорили — и эти и те. Равнодушный, вялый, о его рассеянности ходили анекдоты. Держался от всех в стороне, мрачный, озабоченный, с тем же видом, говорившим: вход воспрещен.

Наши рассказывали, что и в партию он вступил только для того, чтоб получить место ректора, — жена была тщеславна. Однако его обошли. Другой учитель, рьяный карьерист с законченным образованием, мигом вступил в партию и получил место. Этому — другому— поручили и всю культурную пропаганду. А Берг, говорят, только сидел сложа руки.

И вот, значит, они встретились.

Сказавши это, он помолчал немного.

— Пожалуй, я не знаю другого человека, которому бы так мало улыбалось счастье, — сказал он наконец. — Когда мы встретились, мы сначала постояли, не говоря ни слова. Потом Ханс Берг сказал:

— Так… За какой надобностью в наши края? А потом дальше:

— Тебе, наверное, приятно будет заглянуть ко мне? Посмотреть, как устроился предатель.

Я пошел к нему домой. Я… я не мог поступить иначе. Правда, домом это не назовешь. Скорее это просто было место — место, где он жил.

Думаю, он не очень счастлив со своей женой. Это еще мягко выражаясь. Она, правда, к нам не вышла.

Он угостил меня вином.

— У нас, у предателей, водится спиртное, — так он выразился.

А потом размеренно, спокойно он принялся ругать меня так, как никто и никогда еще не ругал меня в жизни.

— Ну, старый математик, — сказал он, — если я скажу, что из-за тебя и только из-за тебя я дошел до того, до чего дошел, принимаешь ли ты эту посылку или нужны еще доказательства?

Я сказал, что такой посылки принять не могу.

И тогда он выложил свои доказательства, хитрые, веские доказательства.

Он считал, что я стакнулся тогда с ректором. Не знаю даже, верил ли он в это сам. Он считал, что я ходил по Осло и распространял о нем слухи. Он считал, что я очернил его перед той девочкой.

— Завистливая, микроскопическая душонка! — вот как он выразился. — Только ничего у тебя не вышло! — так он сказал. — Я получил от нее письмо, но было поздно. Потом я получил от нее еще одно письмо, но тогда уж и вовсе было поздно.

— Не стесняйся! — сказал он. — Чувствуй себя как дома. Это и есть твой дом. Это ты его для меня устроил.

— Я слышал, ты процветаешь! — сказал он. — Естественно. Такие, как ты, должны процветать.

И тут он сказал то самое, из-за чего мне теперь надо прятаться. Он сказал:

— Про тебя говорят, что ты работаешь на немцев. Смешно! Разве такой, как ты, может просчитаться! Открою тебе один секрет: я отлично знаю, зачем ты сюда пожаловал. Но можешь не волноваться — мученика я из тебя делать не стану. А роль доносчика я оставляю тебе — по-прежнему!

Те, кто не знает его, боятся, что он меня выдаст. Но я-то знаю, что за ним моя тайна (какими бы там путями он ее ни заполучил) надежна, как… ну, раньше мы говорили — как золото в норвежском банке. Это его надо мной торжество.

— Так, — сказал я. — Он, стало быть, нашел для себя извинения. Скажите же, а вы такое принимаете?

Он покачал головой.

— Не знаю! — сказал он. — Конечно, я понимаю, что у него всегда был тяжелый характер, он искал ссор, легко портил отношения с людьми и с обществом, так сказать. Нет! Не знаю.

Он немного посидел молча. Потом вдруг сказал:

— Кстати, ее я тоже встретил — ту девочку — на улице, когда возвращался из того городка. Да, она замужем — я говорил, у нее трое детей, ей уж за сорок… да, за сорок. Я не видал ее с мирного времени. Тогда— до войны — мы, бывало, встречаясь, обменивались несколькими словами. Тут я тоже поздоровался. Она глянула на меня — и не ответила. Я подумал…

Ему пришла новая мысль.

— Может, она слыхала, что я работаю на немцев? — сказал он.

Это объяснение, как ни странно, его, кажется, приободрило.

— В конце концов мне даже хочется поскорее в Швецию! — сказал он. — Заиметь чистенькие документы, чистую работу…

Знаете, все время выдавать себя за такого в конце концов изматывает. Я устал…

Впервые он заговорил со спокойным достоинством. И дальше тем же тоном:

— Должен вас поблагодарить, что вы любезно выслушали мою болтовню. Большая часть — ерунда, не стоит внимания. Просто бредни усталого человека. Я раздражал вас, я заметил…

— Извините меня! — сказал я.

Дня через два после нашей беседы явились те двое и увели Индрегора. Его отправили в Швецию.

Я сам немного этому способствовал — доложил о нем и его состоянии. Но все, что я мог сказать, полностью совпадало с тем, что Андреас решил заранее.

— Готов! — только и сказал он. — Слабый малый! Намерения добрые, но… Из всего проблема, угрызения совести. Уверен, что, когда ему надо в сортир, он тоже спрашивает себя, позволит ли ему совесть. Нет, отослать, только отослать!

Перед тем как его увели, мы снова несколько минут поговорили. Он попросил меня о встрече — сказал, что ему надо еще раз поговорить со мной, поговорить наедине.

Было нечто, что опять мучило его. Он спотыкался, запинался, краснел, как школьник, но, наконец, выдавил из себя то, что хотел сказать. Не могу ли я найти какой-нибудь предлог и навестить ту девочку… ну, я понимаю, кого он имеет в виду… Еще немного позапинавшись и поспотыкавшись, он выдавил ее имя.

Это было известное имя. Муж был одним из крупнейших дельцов города — из прекрасной старинной семьи и всякое такое. После своих мытарств в стане интеллектуалов девица, стало быть, вернулась на круги своя.

Он, впрочем, хорошо показал себя в трудные времена — ее муж. Я прежде считал, что такие, как он, смелы от снобизма, неведения и недостатка фантазии. Как? Возможно ль, чтоб кто-то кричал на него! Что этот кто-то может не только кричать на него, но и арестовать его — ему и ему подобным и в голову не приходило.

Но возможно, я очень не прав. Потом, когда его арестовали и бросили в Грини [5] , он вел себя, по слухам, от начала до конца исключительно благородно.