Чтение онлайн

С Сухиашвили мне довелось служить вместе на крейсерах Черноморского флота. Константин Давидович всегда любил строевое дело, был лично дисциплинирован и беззаветно предан своей Родине. Уже после войны он рассказывал мне о героизме бойцов бригады. Восхищению отдельными отважными поступками не было конца. Не говорил Сухиашвили только о себе. А между тем преобразование бригады в гвардейскую в немалой степени и его заслуга».

Командир бригады капитан 1 ранга К. Д. Сухиашвили выглядел колоритной фигурой. Рослый и крупный, широкий в плечах, с крупной, остриженной наголо головой, он даже своим видом внушал силу и уверенность. В то время ему было 40 лет, он был бодр, здоров и физически вынослив. За его плечами безупречная служба во флоте на должностях, обязанности по которым он выполнял добросовестно и ответственно. Его справедливая, оправданная требовательность и строгость к беспорядкам были общеизвестны, и это отражалось на результате бригадных дел. Он не засиживался на командном пункте и часто бывал в подразделениях. Когда бригада находилась в обороне, комбриг объезжал подчиненные части верхом на вороном коне. В овчинном тулупе, перепоясанный ремнем крест-накрест, с автоматом на груди и пистолетом на боку, в генеральской папахе и с ромбом в петлице, он напоминал своим видом Котовского. Сухиашвили проявил себя решительным, мужественным и храбрым комбригом. В тяжелые мартовские дни круглосуточных боев он был на передовой. Однажды, находясь на командном пункте батальона, когда немцы атаковали и вторглись в траншею, комбриг не растерялся, огнем из пистолета уничтожил двух немцев и лично возглавил оборону. Враг был отброшен с большими потерями. Я не знаю никого из бригады, кто бы без похвалы отзывался о нашем комбриге. Он был нашим кумиром, образцом для подражания, примером во всем.

Благодарные жители города Холма после войны воздвигли на месте боев величественный памятник погибшим здесь бойцам нашей бригады. На высоком насыпном холме, расположенном на опушке Пронинского леса, рядом с шоссейной дорогой Холм-Локня, воздвигнута массивная гранитная стела. На одной стороне стелы выбиты слова: «Здесь стояли насмерть моряки 75-й морской стрелковой бригады — 1942». А на другой стороне высечены слова из приказа командира 2-го Гвардейского стрелкового корпуса: «За беспредельную преданность нашей социалистической Родине, великой партии, проявленное бесстрашие при уничтожении фашистской мрази, всему личному составу бригады объявляю благодарность. Приказываю: всех краснофлотцев, командиров и политработников — участников боев на подступах к Холму представить к правительственным наградам».

Однако последняя часть приказа была выполнена частично. В то трудное время, когда бои не затихали ни днем, ни ночью, просто не было времени и некому было оформлять наградные листы. Орденами и медалями были награждены те, кто остался в строю к моменту вывода бригады в тыл на переформирование. Памятью об этих боях для меня является учрежденная 1 мая 1944 г. медаль «За оборону Москвы», которую храню и ношу как самую дорогую реликвию.

Один из костромских госпиталей, куда я попал после ранения, был расположен на левом берегу Волги, в живописном уголке, в здании большого дома отдыха льноводов. Госпиталь окружал парк с могучими деревьями. Условия обитания, питание и уход были отменными. Свежий воздух, прекрасное медицинское обслуживание способствовали быстрому выздоровлению.

Уже через два месяца моя рана зажила. Я был выписан из госпиталя и направлен в Ярославский флотский экипаж. Пока решалась моя судьба, связанная с дальнейшей службой, командир экипажа полковник Воронов дал мне задание: отвезти в Ульяновск около трехсот краснофлотцев и младших командиров, признанных после ранения и излечения в госпиталях негодными к строевой, но годными к несению караульной службы. Их направляли для охраны флотских складов оружия и боеприпасов, расположенных в окрестностях Ульяновска. В помощь мне были выделены два лейтенанта. На одном из пассажирских пароходов для размещения этого сводного отряда моряков, буквально прошедших огонь, воду и медные трубы, был приспособлен трюм с отдельным выходом. Отмечу: при выполнении этого задания я получил памятный урок, как надо относиться к просьбам людей, и понял, что значит доверие к ним.

Пароход совершал обычный рейс с пассажирами со всеми остановками в волжских городах. У многих моряков в этих городах или поблизости проживали родители и родные, которых им хотелось навестить. Они стали обращаться ко мне с просьбой отпустить их домой на день-два с обещанием самостоятельно добраться до Ульяновска. Я, исполняя приказание, такое разрешение дать не мог и даже усилил охрану из тех же моряков. Уже после Горького я не досчитался пятнадцати моряков, которые самовольно, при попустительстве стражи, покинули пароход. До меня стало доходить, что я делаю что-то не так, как надо. На следующих остановках я под честное слово отпустил еще группу моряков.

Когда пароход дошел до Ульяновска, то в моей команде не хватало более 20 человек. Уполномоченный наркомата ВМФ в Ульяновске контр-адмирал Михальков, когда я ему доложил о выполнении задания, пригрозил мне суровой карой, если сбежавшие и отпущенные мной моряки через три дня не прибудут сюда.

Все эти дни я чувствовал себя как на иголках. В конце концов получилось так, что все отпущенные мной моряки приехали на вторые сутки, а из сбежавших три человека так и остались в бегах, их объявили дезертирами. Так, на этом примере я еще раз убедился, насколько высоко всегда ценилось честное слово. Его нарушение или невыполнение считалось позором, а совершивший это назывался подлецом. Надо всегда быть уважительным и доверять людям, давшим честное слово. Через трое суток меня отпустили без наказания, и на рейсовом теплоходе я возвратился в Ярославль.

Пока я совершал вояж по Волге, решилась моя дальнейшая судьба. Стало известно, что Нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов приказал всех моряков, получивших ранение на сухопутных фронтах, после излечения в госпиталях возвращать на флот, а лейтенантов, выпускников военно-морских училищ, направлять на учебу на Специальные курсы командного состава ВМФ.

Через несколько дней я получил предписание убыть на курсы, которые в то время находились в Астрахани. Такое же назначение получили еще два лейтенанта. Мы решили идти туда по Волге, на рейсовом теплоходе. Каким-то образом мы узнали, что в речном порту находится теплоход, на который заканчивается погрузка снарядов и бомб, и что он должен скоро отплыть в Сталинград. Мы разыскали этот теплоход, представились капитану, предъявили свои документы. К нашему удивлению, капитан обрадовался нашей просьбе взять нас к себе на борт, считая, что три командира, вооруженных пистолетами, будут служить дополнительной охраной теплохода в пути.

Как потом оказалось, этот теплоход, кажется, «Лермонтов», готовился к обычному рейсу, и на него загрузили продуктов в расчете на всех пассажиров. Но внезапно капитан получил задание по доставке важного военного груза в Сталинград. И получилось так, что пассажирами была только наша троица, потому нас в пути кормили обильно и сытно.

«Лермонтов» шел без остановок до Куйбышева, в Сталинград его не пустили. Это был конец июля, тогда уже началась оборона Сталинграда, и немцы Систематически минировали с самолетов русло Волги в этом районе. В Куйбышеве я потерял своих попутчиков и продолжил путь на поезде.

В госпитале да и на пути в Астрахань у меня было достаточно времени для воспоминаний, осмысления своего боевого прошлого, чтобы здраво оценить свои поступки и действия. Но как придирчиво ни относился к себе, ничего предосудительного в своей командирской деятельности на фронте я не нашел. Я понимал своих подчиненных, и они понимали своего командира и относились ко мне уважительно. Но, кроме воспоминаний о пережитом на фронте, на ум часто стала приходить одна мимолетная встреча в Ленинграде.

Два года назад, после окончания 2-го курса училища, мы надеялись, что нас отпустят в отпуск. Но этого не произошло, зато часто отпускали в увольнение в город. Вместе со своим другом Леней Тимошенко я иногда заходил во Дворец культуры на Васильевском острове, где в мраморном зале устраивались танцевальные вечера. Когда я учился в Казани, то ходил на бесплатные курсы танцев в университете, которые закончил хорошо, но заядлым танцором не стал. Меня больше интересовали тогда музеи и театры, а также пригороды Ленинграда.

Как-то, а это было в августе сорокового года, мы забрели в мраморный зал. Осмотревшись, я обратил внимание на девушку, одиноко стоявшую у стены. Ее приглашали, но она почему-то всем отказывала. Когда после перерыва объявили очередной танец, я, не веря в удачу, направился к ней и пригласил на «Брызги шампанского». К моему удивлению и радости, она приняла приглашение. Во время танца я рассмотрел свою партнершу. Она была чуть ниже меня, очень стройная и пригожая, на плечи спадали пышные каштановые волосы, а на меня смотрели изумительно красивые карие глаза. Мы познакомились, она назвала свое имя — Тося, я назвал свое.