Чтение онлайн

— Я вернусь через минуту, — сказал он.

— Не спешите, — ответил я.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и вошла девушка тоже в наряде прислуги, но уже из шелка и с богато расшитым фартучком. Она несла какую-то маленькую коробочку. Из-за двери звучал Моцарт.

— У него сломана рука? — спросила девушка с коробкой.

— Пока нет, — ответила первая служанка, и вторая захихикала, как будто это было очень остроумно.

— Новый парень, — подал голос один из «солдат» и показал на меня пальцем через плечо.

Я не реагировал.

— Генерал вызвал его для разговора, — продолжил солдат. Это прозвучало так, как будто я получил билеты на откидные места на концерт по случаю Судного Дня.

— Добро пожаловать на революционную войну, — сказала служанка с коробкой.

Кто-то из солдат ухмыльнулся. Я осушил полпинты шампанского с таким выражением, словно это был горький лимонный напиток.

— Откуда вы? — спросила девушка.

— Из анонимного научно-фантастического общества, — сказал я. — Предлагаю подписку на продукцию издательства «Двадцатый век».

— Это звучит ужасно, — поморщилась она.

Вернулся встречавший меня «солдат».

— Генерал сейчас примет вас, — сказал он, причем слово «Генерал» произнес с благоговением и с большой буквы. Он взял с комода треуголку и аккуратно надел ее поверх парика.

— Как вы думаете, — поинтересовался я, — не почистить ли мне свои ботинки из крокодиловой кожи?

Вместо ответа он повернулся и пошел, показывая мне дорогу, через холл и наверх по лестнице. Музыка стала громче. Это была вторая часть Концерта ля мажор Моцарта. Солдат шел впереди меня, придерживая левой рукой меч, чтобы тот не бряцал о ступени. Наверху тянулся длинный коридор, устланный красным ковром. На стенах висели антикварные лампы. Мы прошли мимо трех дверей, четвертую мой провожатый открыл и ввел меня в кабинет. На одной стене здесь висели старинные документы, вставленные в скромные элегантные рамки. На некоторых из них сохранились только подписи. На других стенах ничего не было, они производили простецкое впечатление. Если, конечно, так можно назвать стены, драпированные шелком. В кабинете стоял инкрустированный столик. Серебряные орнаменты на его столешнице были выписаны так аккуратно, как будто это были фотографии из книги «Дом и сад». В углу находилась еще одна дверь, из-за которой доносились звуки третьей части концерта Моцарта — неистовый минорный турецкий марш. Лично мне он никогда не казался удачной концовкой для такого великолепного произведения. Но и конце концов подобное недовольство вызывало буквально все в моей жизни.

Музыка закончилась. Раздались аплодисменты и дверь распахнулась. Вошел еще один солдат в красном мундире.

— Генерал Мидуинтер, — возвестил он.

Оба солдата замерли, как вкопанные. Аплодисменты не смолкали.

Мидуинтер появился в дверном проеме и повернулся спиной к кабинету. Он легонько хлопал руками в белых перчатках. За его спиной приоткрылась ярко освещенная комната. Я разглядел канделябры и женщин в белых платьях. Я стоял в темном кабинете, смотрел на залитое дневным светом помещение, как сквозь смотровое стекло.

— Сюда, — сказал Генерал. Это был низенький человечек, вертлявый и аккуратный, как большинство маленьких мужчин. Одет он был в форму английского генерала восемнадцатого века, с золотой вышивкой, аксельбантами, в высоких сапогах. Протянув свой генеральский жезл, он повторил: «Сюда, солдаты». Голос мягкий, но со странным механическим призвуком, как у автоматических весов, сообщающих ваш вес. Он произнес «солдаты» так, как его подчиненные говорили «Генерал».

Генерал сунул жезл подмышку и еще раз слегка похлопал музыкантам, проходящим через кабинет. Когда последние скрипка и виолончель скрылись за дверью, он включил настольную лампу и уселся за инкрустированный стол. Затем переставил парочку серебряных пресс-папье и пригладил рукой длинные седые волосы. На пальце сверкнуло кольцо с большим изумрудом, бросив отсвет в темный угол кабинета. Генерал указал мне на стул.

— Расскажи мне о себе, сынок, — сказал он.

— Нельзя ли закончить массовую сцену? — спросил я, кивнув в сторону гвардейцев в красном.

— Конечно, — сказал он, — убирайтесь отсюда. Оба.

Гвардейцы отдали честь и вышли из комнаты.

— Какой у вас номер телефона? — спросил Генерал Мидуинтер.

— Я остановился на Пятой авеню — один, номер Спринг 7 — 7000.

— Пять миллионов девятьсот двадцать девять тысяч, — сказал Мидуинтер. — Это в квадрате. А квадратный корень из вашего номера — двести семьдесят семь запятая сорок девять. Я могу проделать это с любым числом, какое вы мне назовете. То же самое мог делать и мой отец. Думаю, это врожденное.

— Поэтому вас и сделали генералом? — спросил я.

— Генералом меня сделали, потому что я стар. Понимаете, старость — неизлечимая болезнь. Люди думают, что обязаны что-то для тебя сделать. Меня они сделали генералом. О’кей? — Он подмигнул мне, а затем нахмурился, как будто пожалел о своих словах.

— О’кей.

— Хорошо. — В его одобрении слышалась угроза. Мидуинтер наклонился вперед. Свет настольной лампы подчеркивал его возраст. У него была рыхлая кожа — словно плохо сидящая резиновая маска с влажными розоватыми кругами вокруг глаз. Желтые руки в коричневых старческих веснушках блестели, как хорошо отполированные клавиши пианино в популярном баре. Пальцы, скрытые белыми перчатками, были неподвижны. Они притворялись мертвыми до тех пор, пока одна рука не подобралась к жезлу.

Он резко ударил жезлом по крышке стола.

— Меня предупреждали о вашей агрессивности, — сказал Мидуинтер. — Но я не возражал против нашей встречи, так как сам немного агрессивен.

— Похоже, ни один из нас не намерен избавиться от этой особенности.

— Относительно вас я в этом не уверен. — Он постучал жезлом по столу и уронил его с громким стуком. — Когда вы оцените нашу организацию — не только здесь, но и во всем мире, — вы примкнете к нам безо всякого сопротивления.

Он сжал в ладони такой же коричневый блестящий мячик для гольфа, какой я уже видел в кабинете Пайка, и толкнул его ко мне.

— Вы — испытуемый. Вот что должно стать символом вашей веры.

Я подхватил шарик и взвесил его на руке.

— Внутри этого шара — горсть американской земли, Земли Свободы. Надеюсь, вы тоже будете беречь ее, будете преданы символу простой веры свободных людей, выросших на свободной земле.

Мидуинтер постучал по столу так, словно там лежала некая схема, с которой мне давно следовало ознакомиться.

— Когда вы завершите учебу, мы испытаем вас. После испытания вы удостоитесь нашего доверия.

— А если вы решите, что мне доверять не стоит?

— Вы не вернетесь, — прохрипел Мидуинтер.

— Тогда, наверное, мне не следует доверять вам, — сказал я.

— Нет, нет, нет, — воскликнул Мидуинтер отеческим тоном. — Вы мне нравитесь. Приходите ко мне, исповедуйтесь мне. Я — единственный человек, которому вы здесь можете доверять. Всегда доверяйте финансисту, ибо он вкладывает деньги только в то, что приносит прибыль. Вкладывая деньги в художника, как можно быть уверенным, что он станет через пару лет знаменитостью? Ты доверяешься врачу, не зная, скольких он уже угробил. Об этом ведает только он и Ассоциация американских врачей. Архитектор? Возможно, в прошлом году у него был толковый помощник. А сегодня из своего цемента ты получишь хлам. Иное дело — финансист. Все, к чему он прикасается, превращается в портреты американских президентов на ассигнациях, которые принимают все банки мира. Финансист — единственный, кто не подведет.

Одна из белых перчаток обмякла, словно заснула, другая подобралась к ней, обнюхала и похлопала ее, словно на столе притаились два белых зверька.

— Вы поняли меня? — завершил свою тираду Мидуинтер.

— Я вас понял, — заверил я.

Мидуинтер кивнул и хрипло рассмеялся.

— Позволь еще кое-что сказать тебе, сынок, — снова оживился он. — Делать деньги — не самое большое удовольствие. Когда становишься богатым, выясняешь, что богатые люди — такие же добрые и глупые, как и все остальные и способны разговаривать только о подходящих партиях для своих дочерей. Твои старые друзья, настоящие друзья, не хотят больше видеться с тобой. Бедняки не любят, когда среди них находится миллионер, само присутствие которого напоминает, что им самим так и не удалось разбогатеть. Это очень одиноко — быть богатым стариком. Да, одиноко.