Чтение онлайн

которые содержат формальные правила, такие как алгебра или компьютерное

программирование. Даже если эта зона развилась специально для

естественного языка, у нее может быть скрытая способность отвечать за

другие функции, похожие в определенном смысле на правила синтаксиса.

Что я имею в виду под синтаксисом? Чтобы понять главную проблему

доктора Хамди, представьте себе обычное предложение, например, такое: «Я

одолжил книгу, которую ты мне дал, Марии». Здесь целая законченная фраза

«книгу, которую ты мне дал» встроена в предложение побольше. Этот

процесс

встраивания,

который

называется

рекурсия,

выполняется

функциональными словами и возможен благодаря ряду неосознаваемых

правил правил, которым следуют все языки, не важно, насколько разными

они могут казаться с первого взгляда. Рекурсия может повториться сколько

угодно раз, чтобы предложение стало настолько сложным, насколько

требуется, чтобы выразить соответствующие мысли. С каждой рекурсией

предложение добавляет новую деталь к структуре фразы. В нашем примере

предложение можно расширить, скажем: «Я одолжил книгу, которую ты дал

мне, пока я был в больнице, Марии» и далее: «Я одолжил книгу, которую ты

дал мне, пока я был в больнице, одной милой женщине, которую я там

встретил, по имени Мария» и т. д. Синтаксис позволяет нам создавать

предложения настолько сложные, насколько может удержать наша

кратковременная память. Конечно, если мы зайдем слишком далеко, это

может стать глупым или похожим на игру, как в старой английской

колыбельной:

А это ленивый и толстый пастух,

Который бранится с коровницей строгою,

Которая доит корову безрогую,

Лягнувшую старого пса без хвоста,

Который за шиворот треплет кота,

Который пугает и ловит синицу,

Которая часто ворует пшеницу,

Которая в темном чулане хранится

В доме,

Который построил Джек.

(Пер. С.Я. Маршака)

Теперь, прежде чем продолжить говорить о языке, необходимо

спросить, как мы можем быть уверены, что проблема доктора Хамди

действительно расстройство речи на этом абстрактном уровне, а не что-то

более приземленное. Вы можете подумать, и не без оснований, что инсульт

повредил те части коры, которые отвечают за губы, язык, небо и другие

маленькие мышцы, которые требуются для произнесения слов. Из-за того что

речь требовала стольких усилий, он экономил на словах. Телеграфный стиль

его речи мог объясняться стремлением сохранить силы. Я проделал

несколько простых тестов, чтобы показать Джейсону, что это не могло быть

причиной.

«Доктор Хамди, вы можете написать в этом блокноте, почему вы

попали в больницу? Что случилось?»

Доктор Хамди понял нашу просьбу и принялся писать левой рукой

длинный текст об обстоятельствах, которые привели его в больницу. Его

почерк был не идеален, но текст читался. Мы смогли понять, что он написал.

И все же грамматическая структура была очень бедной. Слишком мало «и»,

«если» и «но». Если бы эта проблема была связана с речевыми мышцами,

почему на письме проявлялись те же самые отклонения, что и в речи? В

конце концов, с его левой рукой все было в порядке.

Тогда я попросил доктора Хамди спеть Happy Birthday. Он спел безо

всяких усилий. У него не только отлично получилась мелодия, но и все слова

были на месте и правильно произнесены. Это шло вразрез с его устной

речью, в которой, помимо того что были пропущены важные слова-связки,

также многие слова произносились неправильно, не хватало интонации,

ритма и мелодического рисунка нормальной речи. Если бы его проблема

заключалась в плохом контролировании речевого аппарата, спеть он бы тоже

не смог. До сих пор мы не знаем, почему пациенты с синдромом Брока могут

петь. Одно из возможных объяснений за язык отвечает левое полушарие,

которое повреждено у этих пациентов, в то время как пение связано с правым

полушарием.

Мы узнали уже достаточно много всего лишь за несколько минут

обследования. Проблемы доктора Хамди не были связаны с частичным

параличом или со слабостью его рта и речевых органов. У него было

расстройство языка, а не речи, а это две абсолютно разные вещи. Попугай

может говорить у него есть речь, можно так сказать, но он не владеет языком.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ язык КАЖЕТСЯ таким сложным, многомерным и образным, что

так и хочется думать, что для его работы должен быть задействован почти

весь мозг или хотя бы большие участки мозга. В конце концов, даже

произнесение одного-единственного слова, такого как «роза», пробуждает

целый поток ассоциаций и эмоций: первая роза, которую вы получили в

подарок, аромат, розовые сады, которые вам наобещали, розовые губы и

щеки, шипы, мир в розовых очках и т. д. Разве это не значит, что много

далеких друг от друга областей мозга должны скооперироваться, чтобы

породить понятие розы? Кажется, что слово это только повод, или центр,

вокруг которого крутится нимб ассоциаций, значений и воспоминаний.

Возможно, в этом есть какая-то правда, но случаи таких больных с

афазией, как доктор Хамди, свидетельствуют об обратном в мозге есть

нервные участки, которые специализируются на языке. В самом деле,

возможно даже, что различные составляющие, или уровни, языка

осуществляются разными областями мозга, хотя нам и следует представлять

их себе как одну большую слаженную систему. Мы привыкли думать, что