Чтение онлайн

— Допустим. — Чулицкий прищурился, подозрение в его взгляде сменилось чем-то похожим на азарт. — И что же это, по-вашему, было?

Григорий Александрович пожал плечами:

— Учитывая вполне естественную, насколько я понял, скорость движения объекта — призрака то бишь, — это был проектор фотографических пластин с быстрой и при этом автоматизированной подачей. Наподобие… гм… — Саевич ненадолго задумался. — Наподобие транспортерной ленты.

— Транспортерной ленты?

— Да. — Саевич кивнул, но, как это ни странно, без особой уверенности.

— Вы не уверены?

— Видите ли, есть более простой метод: тот же, что реализован в проекторе для синематографа. Вы просто вращаете ручку, в круговращение приводится катушка с пленкой, кадры меняются с нужной частотой. Но в случае с фотографией…

Григорий Александрович замолчал.

— Ну? — поторопил его Чулицкий. — Что — в случае с фотографией?

— Теоретически, — пустился в рассуждения Григорий Александрович, — этот же принцип можно реализовать и с фотоснимками, тем более что принципиальных отличий между пленками для фотографирования и для синематографа нет. Но это — между пленками! А если снимать на пленку, то мы опять столкнемся с проблемой цвета, что делает подмену процессов неоправданной. Кроме того, длина фотографической пленки — во всяком случае, известной мне — всего-то и составляет, что сотню кадров, причем сто — это максимум [24] . Для полноценного же воспроизведения сложных движений, сложного поведения этого недостаточно. Пришлось бы склеивать воедино множество «обрезков», что, безусловно, возможно, но что, как и с цветом, делает подмену процессов — фото- и киносъемок — неоправданной. Таким образом, мы неизбежно возвращаемся к идее волшебного фонаря, но фонаря серьезно усовершенствованного. Фонаря, у которого, как я уже сказал, должна быть быстрая автоматизированная система подачи пластин. Нельзя допустить — по крайней мере, на основании данного вами, Михаил Фролович, описания, — что кадры, то есть пластины менялись в аппарате по старинке: через выдвижной затвор с ручной сменой каждого кадра. В этом случае эффектного представления не получилось бы.

— Так вы определились с типом аппарата и привода?

— Пожалуй.

— И на что же ставите?

— Ставлю? — не понял Саевич.

— Как! Вы не хотите заключить пари? — Чулицкий явно уже подзуживал фотографа. — По маленькой?

— Нет уж, увольте!

— Ну, хорошо. А все-таки? На чем остановились бы вы?

— Я, — Саевич что-то прикинул руками, произведя серию быстрых и непонятных жестов, — я, — повторил он, — сделал бы все-таки транспортер. Только не циклический, а навроде пулеметной ленты, что позволило бы не только прокручивать один и тот же сюжет из повторяющейся серии снимков, а сколько угодно разных сюжетов и в любой последовательности при незаметной практически перезагрузке. Да, это потребовало бы значительного количества снимков, но идея стоит того. Кроме того, качество снимков в таком мероприятии особенной роли не играет, а значит — достижимо любое количество без всякого видимого ущерба для качества.

Чулицкий хлопнул в ладоши:

— Браво, господин Саевич! Напрасно вы отказались от пари!

Григорий Александрович даже покраснел от удовольствия:

— Значит, я прав?

— Да.

Недолго, однако, Григорий Александрович наслаждался своим торжеством. Его лицо как-то вдруг затуманилось, и он, сбиваясь, спросил:

— Но подождите… если я прав… то кто же сделал такой аппарат?

Чулицкий, буквально только что хваливший Саевича за находчивость и сообразительность, злорадно усмехнулся:

— Что: обскакали вас, Григорий Александрович?

— Но кто?

— А вот послушайте дальше, и всё тогда узнаете!

Саевич вновь покраснел, но теперь — от досады.

Чулицкий продолжил прерванный рассказ:

— Итак, «Волшебный фонарь!» — воскликнул я и перед моим мысленным взором тут же предстал громоздкий и явно тяжелый ящик, спущенный в подвал подозрительным Кузьмой. «Кажется, — добавил я, — это мы скоро выясним. Но пока — будьте любезны — в паре буквально слов расскажите о том, чего от вас добивался призрак!»

Некрасов ответил просто:

«Отдать наследство».

— И все? — уточнил я.

«Сначала — да».

— Значит, было и «потом»?

«Было. Но сначала — наследство. Правда, была одна странность…»

— Какая?

«Вот вы говорите, — издалека приступил Некрасов, — что призрак — мой дядя. Или, точнее, дядя стоит за его появлениями. Сейчас, когда обман обнаружился, я верю в злой умысел, но дядин ли он?»

— Что именно вас смущает?

«Призрак не требовал вернуть наследство именно дяде. Нет. Ничего подобного. Он…»

— Я знаю, — перебил я Некрасова, — он предложил совершить благотворительный взнос.

«Да!» — Борис Семенович немножко удивился. — «Откуда вам это известно?»

— Наш человек…

Тут Чулицкий взглянул на Любимова. Поручик на такое определение — «наш человек» — только улыбнулся.

— Наш человек, — я не стал уточнять детали, — выяснил это по ходу следствия. Вы — не единственная, как я теперь полагаю, жертва.

«Минутку!» — Некрасов нахмурился. — «Не понял: я — не единственная жертва? Или то, что я — жертва, ставилось вами под сомнение?

Мои слова действительно прозвучали довольно двусмысленно, и я поспешил — опять же, не вдаваясь в детали — успокоить Бориса Семеновича:

— Жертва. Разумеется, жертва!

«А я уж было подумал…»

— Нет, что вы! — зачем несчастному было знать о наших давешних подозрениях? — Но у нас на руках такое дело, что голова уже кругом идет! Из множества совпадающих деталей по необходимости приходится сделать вывод: вы — не единственная жертва!

«Моего дяди?!» — Борис Семенович теперь не понимал вообще ничего.

— Нет, конечно. Не вашего дяди. Другого человека.

«Я его знаю?»

— И да, и нет.

«То есть?»

— Это — тот санитар из покойницкой Обуховской больницы.

«Барон Кальберг?»

— Он самый.

Удивление Бориса Семеновича стало безмерным:

«Ему-то это зачем?!»

— А вот это мы и пытаемся выяснить.

«А причем тут мой дядя?»

— Ваш дядя… — я постарался выбрать выражение помягче, но не очень преуспел. — Ваш дядя — негодяй, каких мало. Он явился заказчиком преступления в отношении вас. И в отношении вашего двоюродного брата тоже!

«Ничего не понимаю!»

— Неудивительно: вы не видите картину в целом.

«И в чем же заключается это целое?»

— Сейчас не время об этом говорить. Позже. Когда следствие завершится.

«Но как же быть с наследством?»

— В каком смысле?

«В том, что дядя его себе не вернул! Зачем ему было нужно совершать преступления?»

— Ответьте вот на какой вопрос: вы сами выбрали цель пожертвования?

«Нет».

— Стало быть, вам ее призрак подсказал?

«Да».

— Вот видите! — торжествующе воскликнул я, радуясь тому, что не придется ничего пояснять, тем более что я и сам еще не понимал всего, и многое и для меня оставалось загадкой.

«Не вижу».

— Но как же… — похоже, так запросто увильнуть не получилось.

«Какая разница, кто выбрал объект для благотворительности, если с этого всё равно ничего нельзя получить? Я ведь всё отдал!»

— Из рук в руки?

«Да».

— Хорошо. Но все же…