Чтение онлайн

«Что?»

— Давайте не будем забывать о другом: намного более важном!

«О чем это?»

— Ну как же! — честное слово, не удивлюсь, если в моем голосе послышалось торжество: меня в очередной раз осенило, причем осенило очевидное — настолько это лежало на поверхности! — О том, что призрак не оставил вас в покое!

Некрасов ойкнул.

— Теперь-то вы понимаете?

«Кажется, да».

Некрасов был бледен: от чего теперь — от злости, тревоги или расстройства — понять было трудно.

— Тому, кто стоял за призраком, не было нужно полученное вами сомнительное наследство. Тот, кто стоял за призраком, знал: после разбора всех обстоятельств запутанных дел останется не так уж и много. Нет, господин Некрасов! — Я назидательно поднял вверх указательный палец. — Его интересовали ваши собственные деньги. Ведь у вас — не так ли? — денег достаточно?

«Вполне». — Подтвердил Борис Семенович. — «Вы не смотрите на то, как я… э… живу».

— Я и не смотрю: и не такое видеть доводилось! — тут я, конечно, слукавил, но видеть мне и впрямь доводилось многое, и квартира Некрасова уж точно не являлась самым страшным из виденного мной за многолетнюю службу. — А еще, — я выстрелил наугад, но, как тут же оказалось, попал прямо в цель, — вы — единственный наследник своей бабушки?

«Да».

— Великолепно!

«Вы думаете, он хотел из-за всего этого сжить меня со свету?»

— Вообще-то, дорогой Борис Семенович, — я похлопал Некрасова по плечу, — ему это практически удалось! Еще несколько дней и…

Я замолчал. Молчал, тяжело дыша, и Некрасов.

«Но постойте!» — вдруг буквально возопил он. — «Да как же он собирался прибрать к рукам мое состояние, не говоря уже о бабушкином? Ведь он официально мертв!»

В ответ на этотвопрос я равнодушно пожал плечами: меня уже занимал совершенно другой вопрос. О нем я скажу чуть позже, а сейчас добавлю, что ответил я Борису Семеновичу невпопад:

— Вам Strand Magazineни о чем не говорит?

«Вы о лондонском ежемесячнике?»

— Да-да, о нем.

«О чем же он должен мне говорить?»

— Неужели вы даже не начали читать The Hound of the Baskervilles? — спросил я, памятуя о том, что последние полгода Борис Семенович находился в пьяном беспамятстве.

«Не люблю криминальный жанр», — поморщился он.

— Напрасно, — укорил его я, — в «Собаке» есть схожая дилемма. Как преступник собирается завладеть наследством, если он, преступник, официально мертв?

«И как же решилась эта дилемма?» — спросил, но без особого интереса, Некрасов.

— Понятия не имею! — улыбнулся, причем искренне, я. — Окончание еще не вышло [25] !

Мы вновь замолчали, думая каждый о своем, но ненадолго. О чем думал Борис Семенович, я поручиться не могу, а вот меня, как я уже упоминал, все больше занимало вытекавшее из ситуации с Некрасовым предположение: если с ним мы ошиблись настолько грубо, то не ошиблись ли и с остальными? И если ошиблись с остальными, то что же получалось? Не получалось ли так, что в каждом случае и подлинными жертвами были совсем не те, о ком мы думали? И подлинными преступниками? И подлинными мотивами? И не было ли так, что в каждом случае мотив преступления оказывался куда индивидуальней, чем мы предположили?

Я, господа, разумеется, не о Кальберге говорю: с ним всё более или менее ясно. Я о тех, кто явились заказчиками. Вы понимаете?

Мы были вынуждены согласиться.

— И вот еще какой момент: что же выходит с трупами?

— Ты о погибших на пожарах? — Можайский.

— О них.

Его сиятельство повернулся к Саевичу:

— Григорий Александрович! А точно ли те трупы, с которыми вы работали в морге Обуховской больницы, были телами людей, погибших в incendie [26] ?

Саевич:

— Полагаю, да.

— Что значит — полагаете?

— Я — не прозектор, чтобы точно установить причину смерти.

— Но глазам-то вы своим доверяете?

— Вот потому и полагаю: да, в пожаре.

Можайский посмотрел на Саевича своими улыбающимися глазами — долго, не отводя их, словно добиваясь смущения. Но и Григорий Александрович уже пообвыкся, и страшный взгляд его сиятельства не так пугал его, как поначалу. Тем не менее, он — Саевич — сдался и был вынужден пояснить:

— Вы же понимаете, Юрий Михайлович: у меня не было причин хоть в чем-то сомневаться. Но если подумать… да: вот если подумать, то нечто странное, конечно, вырисовывается. Да вы и сами это должны понимать!

— Например?

— С чего бы это все тела оказались в обуховском морге?

— Хорошо. — Можайский склонил голову к плечу. — Еще что?

— Я говорил, что нам практически не доводилось работать с умершими от прилипчивых болезней, но всякий раз определенные меры безопасности мы соблюдали! И эта сестра милосердия… подруга барона… э… она ведь всякий раз была на страже. А ведь роль ее — по крайней мере, с ее же слов и по словам барона — как раз и заключалась в том, чтобы следить за безопасностью контактов с потенциально заразными трупами!

Тут и я вмешался:

— Палата для тифозных!

Его сиятельство перевел свой взгляд на меня:

— Ты думаешь…

— Конечно! — воскликнул я. — Все сходится. Любовница Кальберга работала в тифозном отделении, а уж оно-то никогда не пустовало. И то, что с трупами помех не возникало: что-то мне подсказывает, что в больнице — во всяком случае, низший ее персонал — только вздохнули с облегчением, когда барон кому-то предложил услуги санитара.

Саевич:

— Но следы пожара?

— Но вы же сами сказали, что вы — не прозектор!

— Да, но не обливали же их керосином, чтобы поджечь!

— О… об…

Мы резко обернулись к дивану, на котором, отдыхая от праведных трудов, доселе почти беспробудно спал доктор. Михаил Георгиевич приподнялся на локте. Его глаза были затуманены, выражение лица — слегка идиотическим. Но его вопросы и ответы нас потрясли:

— Кого обливали керосином? — спросил он, но не так, конечно, а еле шевеля языком: для общего удобства я здесь и далее его речь привожу в человеческом виде.

— Трупы, — ответил Можайский.

— Зачем?

— Чтобы придать им вид побывавших в пожаре.

— Прозектора так не провести.

— А кого-то другого?

— Можно.

— Вид у них будет страшный?

— Еще какой!

— В чем это будет выражаться?

— Если тело облить горючей жидкостью — да хоть тем же керосином, — и если жидкость эта достаточно легка [27] , при поджоге выгорят поверхностные ткани: эпидермис…