Можайский — 5: Кирилов и другие
Шрифт:
— Куда же на этот раз?
— На Фурштатскую [11] , в Главное Управление отдельного корпуса жандармов!
— Это еще вполне логично.
— Может быть. Но я уже устал от беготни. Как-никак, а у меня и ночь была бессонной… — Чулицкий покосился на Можайского, — и с самого утра я только и делал, что носился туда-сюда, туда-сюда…
— Сочувствую! — Кирилов погладил усы.
Мне показалось, что этим движением Митрофан Андреевич прикрыл невольную улыбку. Так, вероятно, показалось и Чулицкому, потому что он, перестав коситься на Можайского, с подозрением воззрился прямо на брант-майора.
11
11 Фурштатская, 40.
Однако выражение лица Митрофана Андреевича было уже совершенно серьезно:
— Так что же на Фурштатской? — спросил он, бестрепетно глядя на хмурого Чулицкого.
— О, — воскликнул тогда Михаил Фролович и даже побагровел от неприятного воспоминания, — если раньше я думал, что унижение — это когда тебя, подобно волану для бадминтона, переадресовывают из одного кабинета в другой, из здания в здание, то теперь я понял, что был глубоко неправ.
— Вы меня пугаете!
— А вы послушайте!
— Да?
Михаил Фролович прищурился:
— Вышел ко мне этакий ухарь в чине поручика… морда — во! Глазки пустые, на губах ухмылочка, руки едва ли не за ремень заложены.
«Что вам?» — спросил он без всяких «здравия желаю», «ваше высокородие», отдания чести и прочих подобных политесов. Вот так: «что вам?» И чуть ли не сплюнул, собака!
Я, понятное дело, дал хаму укорот, да куда там! Он только шире ухмыльнулся и повторил вопрос: чего, мол, мне нужно… «Откуда же тебя поперли, дорогуша? [12] » — подумал я и вынужден был смириться.
12
12 Михаил Фролович намекает на негласные обстоятельства формирования жандармских корпусов: из переведенных — часто по неблаговидным причинам — офицеров гвардии.
— К Самойлову!
«Не положено!»
— Чулицкий! — рявкнул я. — Начальник Сыскной полиции!
«Да хоть черта подземной канцелярии! Не положено и всё тут!»
И улыбается, и улыбается…
«Ах, вот ты как…» — мысленно произнес я и схватил наглеца за портупею, дернув на себя так, что он мигом оказался в моих объятьях:
— Смирно стоять! Кругом! Под трибунал! Распустились!
Но гад мгновенно вырвался, отскочил на шаг, поправил ремни и… припустился прочь.
— Куда?! — закричал я вслед, но молодчик уже скрылся в одном из кабинетов.
Тогда я пошел наугад. Но уже через минуту меня окружили высыпавшие невесть откуда жандармы. Они оттеснили меня к стене, причем поручик тот, тоже оказавшийся среди них, размахивал — ни много, ни мало! — внушительных размеров револьвером и громче всех требовал свалить меня с ног, связать и сволочь в камеру: камеры ведь тут же, под боком, находились!
Честно признаюсь: я струхнул. Вот ведь какая штука: сколько раз на бандитов ходил, сколько в опасных засадах бывать доводилось, сколько смерти на своем веку перевидал, а к такому повороту событий не оказался подготовлен! Да и как к такому подготовиться можно? Разбой средь белого дня — и тот не ошеломил бы меня больше!
— Господа, господа! — залепетал я. — Вы что: умами тронулись?
«Молчать! Смирно стоять!» — явно передразнивая меня, процедил поручик и принялся меня обшаривать: самым натуральным образом!
— Что вы делаете?
«Молчать!»
Из моих карманов извлекли портсигар, бумажник, мой собственный револьвер и, наконец, адресованную Самойлову записку.
«Так-так-так… что это у нас тут?» — поручик увидел адрес и явно заинтересовался.
В собственные руки… Его превосходительству… Заварушка…
«Откуда это?»
Я не ответил.
«Где взял?»
Негодяй перешел на «ты», но и это я проигнорировал, решив, раз уж мир сошел с ума, принять сие прискорбное обстоятельство молча.
«Не советую запираться!»
Мерзавец чуть отступил и замахнулся…
— Замахнулся?! — одновременно вскричали все мы: получилось хором и громко.
— Клянусь, господа! — Михаил Фролович вскинул правую руку к сердцу. — Клянусь! Еще мгновение, и он бы меня ударил!
— Невероятно!
— Это еще мягко сказано… я сам не поверил своим глазам!
— И?
— Обошлось.
Чулицкий вздохнул.
— Одумался?
— Вот еще! Просто, — еще один вздох, — на мое, по-видимому, счастье за спинами этих молодчиков раздался требовательный голос:
«Что здесь происходит?» — вопросил некто, невидимый мне.
Жандармы, как один, обернулись и расступились. Перед нами — собственной своею персоной — стоял Самойлов.
«Что здесь происходит?» — повторил он.
«Взяли злоумышленника!» — отрапортовал поручик. — «Проник с оружием…»
Подлец вытянул ладонь, удерживая на ней мой собственный револьвер.
«…угрожал! Требовал вас, ваше высокопревосходительство! Божился, что тотчас застрелит!»
— Вы лжете! — закричал я.
Самойлов перевел взгляд с поручика на меня и, нужно хоть в этом отдать ему должное, побледнел от гнева:
«Ополоумел? Какой злоумышленник?! Это же Чулицкий!»
Поручик нагло окинул меня взглядом и отчеканил:
«Не могу знать, ваше высокопревосходительство! Вломился. Лично мне нанес побои. Оборвал портупею. Едва не завладел моим табельным оружием…»
Самойлов побледнел еще больше, велев страшным, придушенным шепотом:
«Да ты никак пьян? А ну — дыхни!»
Поручик дыхнул.
Тогда Самойлов с полной растерянностью уставился уже на меня:
«Трезвый… что здесь происходит? Зачем вы напали на моих людей?»
У меня голова пошла кругом. Ноги подкосились. Если бы меня не подхватили под руки, я, вероятно, опустился бы на пол.
«Ну?» — тон Самойлова снова стал требовательным, но теперь уже не в отношении его спятивших от безнаказанности людей, а ко мне самому. — «Немедленно объяснитесь!»
— Александр Александрович!
«Ваше высоко…»
— Александр Александрович! — перебил я Самойлова. — Да что же это! Дело у меня до вас! Илью Борисовича Некрасова знаете?
Самойлов вздрогнул и как-то воровато оглянулся вокруг.
«Ну! Причем тут Некрасов?» — быстро подступил он ко мне вплотную, отстранив поручика и понизив голос.