Чтение онлайн

Поддерживая Катю, хозяин кивнул:

– Вчера я уже имел удовольствие слышать, как играет Илья Стариков. Сильное впечатление. Хотя у меня тут далеко не концертный зал!

Гримасой выразив смущение, Илья перевел разговор:

– Вань, а у тебя какая специализация будет?

– Так-то у меня лечфак, но что конкретно выбрать… Мечтал о хирургии, но это уж охренеть как ответственно! Кать, помнишь, как мы играли в доктора?

Илья остановил его жестом:

– Даже слышать об этом не хочу.

– Ты ешь, ешь, – хмыкнула она, глядя на Ваню. – Болтай поменьше… Если разобраться, человек любой профессии способен причинить вред другому. Продавец может предложить просроченный продукт и отравить… Об учителе я вообще молчу! Журналист…

– То есть ты? – встрял Ваня.

– Надеюсь, нет. В смысле надеюсь, что я не стану тем пакостным журналистом, который способен сломать судьбу человека одной статьей.

– А, скажем, библиотекарь? – вступил в разговор Русаков.

Он ел кашу, стоя у рабочего стола, и от этого Илье было не по себе, точно хозяин дома сознательно пытался отмежеваться от них. Или он просто стеснялся? А может, это была старая привычка?

– Разве мерзкая книга не способна отравить пускай не тело, но душу человека?

– А какую книгу ты считаешь мерзкой?

Она ответила, не задумавшись:

– «Лолиту». То, что она превосходно написана, не искупает того, какая трибуна предоставлена Гумберту, чтобы оправдать свою лютую мерзость. Этот чел просто живая гниль! А Набоков сделал его главным героем.

– Прошу прощения, – оторопел Прохор Михайлович. С его ложки капнула сероватая крупинка, угодила на ободок тарелки. – Разве прекрасного стиля не достаточно, чтобы книга стала достойна звания «шедевра»?

Катя метнула в него сердитый взгляд:

– А вот и нет! Разве главное – как писать? А не для чего?

– Илья, но вы-то должны ценить набоковскую музыку?

– Разумеется, должен, – согласился Стариков. – Только я его не читал.

– Не читали Набокова?!

– Знаю-знаю, моя молодость пропадает зря…

Как-то разом ссутулившись, Русаков неразборчиво пробормотал:

– По наивности своей я полагал, что и современные музыканты – интеллигентные люди… Вы можете вообразить, чтобы Рахманинов не читал, скажем, Бунина? Чехова?

– Этих авторов я тоже прочел! Может, не все собрание сочинений, конечно…

Громко сглотнув, Ваня обвел всех смеющимся взглядом:

– У вас всегда так весело за завтраком?

Илья вытянул в его сторону указательный палец, прищурился, как стрелок:

– Кстати, все началось с тебя. Мы заговорили о том, какой вред могут принести представители той или иной профессии. Твоей, например. И вот смотри, куда нас это завело?

– Каюсь, каюсь. Не стоило мне приезжать к вам.

– Ну что за глупости, – вяло возмутился Русаков. – Простите, я даже не проверил, как вас устроили, лег вчера пораньше. В моем возрасте переизбыток эмоций хоть и радует, но уже слегка утомляет…

Поймав его взгляд, Катя выразительно указала глазами на друга детства:

– Мы всех включаем в нашу… игру?

– О, – сообразил Прохор Михайлович. – Это по желанию.

– Ну-у, – протянула она, – врач, хоть еще и не настоящий, нам явно пригодится. К тому же Ватсон был врачом.

Ванина рука с недоеденным бутербродом замерла в воздухе:

– Что за игра? При чем тут Ватсон? Тут есть Шерлок?

– Это я, – быстро произнес Илья, увидев в дверях кузена. – И у нас имеется нераскрытое преступление…

Какофония звуков, которая просачивалась во двор Гнесинки изо всех щелей, всегда заставляла Илью остановиться, точно перед ним вырастал невидимый звуковой барьер. Держа руки в карманах, чтобы пальцы оставались теплыми и не приходилось разогревать их слишком долго, он замирал возле памятника Рахманинову, который всегда был его божеством от музыки, и позволял волнам, плескавшимся в воздухе в разном ритме, заполнить его целиком.

Стариков не признался бы в этом даже Кате, но его все еще одолевала почти детская робость, когда он приближался к этому красивому и величественному зданию, стены которого помнили великих музыкантов. Стоило войти во двор Гнесинки, и комплекс самозванца тотчас напоминал о себе, хотя Илья учился уже на третьем курсе, и пора было почувствовать себя своим в разношерстной толпе московского студенчества. Но почти все его однокашники пришли в Академию из Гнесинского училища, а Илья учился в кемеровском и не помышлял о столице, пока Влад не поступил в МГУ. Это известие подстегнуло его, точно мокрой плеткой, он так и взвился: «А я чем хуже?!»

Как ни противно было использовать свое сиротство, Илья решил, что игра стоит свеч, и аккуратно собрал нужные справки. Брату он не сказал об этом, не сомневаясь, что при случае Влад уколет его, напомнив об использованных льготах. А вот самому забыть не удавалось… И хоть Стариков не единожды оправдал свое привилегированное положение при зачислении в Гнесинку, победив на всех возможных конкурсах пианистов, день за днем его продолжала охватывать паника, когда он подходил к крыльцу альма-матер: «А вдруг они опомнятся и не пустят меня?»

Как ни удивительно, на этот раз Илья чувствовал себя бодрее, чем обычно, ведь у него появилось весомое оправдание своему присутствию – он начинал расследование. Хотя как приступить к этому незнакомому делу, Стариков понятия не имел… И решил пойти самым простым путем: поговорить со своим преподавателем.

Признаться, Алексей Витальевич Шестак меньше всего походил на пианиста… В детстве, представляя настоящего музыканта, Илья воображал кого-то вроде Альфреда Шнитке – человека со слегка демонической внешностью, в котором незаурядность сразу бросается в глаза. А его преподаватель больше смахивал на Винни-Пуха, причем из советского мультфильма, а не со знаменитых иллюстраций Шепарда.

– Сядь, не маячь, – морщился он, когда Илья оказывался рядом, возвышаясь над педагогом.

А сам никогда не садился, расхаживал по кабинету за спиной своего студента. Сначала это дико раздражало Старикова, хотелось воскликнуть голосом Тима Рота из старого фильма Вуди Аллена: «За спиной не стоять!» Потом Илья попривык, а теперь уже совершенно не обращал внимания на броуновское движение позади него, даже если Шестак останавливался совсем рядом и от его дыхания шевелились волосы на макушке. Илье и в голову не приходило возмущаться нарушением границ личного пространства или подозревать преподавателя в липких мыслишках, ведь его и самого до того дурманила музыка, что он переставал ощущать геометрию реальности, расстояние и размеры предметов и тел. Имела значение только гармония звуков, которую они вместе создавали и могли подарить миру…

Будучи тонким психологом, Шестак не делал этому студенту замечаний, только задавал вопросы:

– Слушай, а если попробовать сместить здесь акцент?

И Стариков пробовал без возражений. А стоило надавить на него, как Илья обижался, спорил, мог и дверью хлопнуть, как было еще в музыкальной школе, когда у него сменилась учительница: не разобравшись в характере мальчика, она стала привычно командовать им на повышенных тонах. Собрав ноты, Илья ушел с урока и от души хлопнул бы дверью, но в кабинете музыки она была покрыта мягкой обивкой для лучшей звукоизоляции. Он не вернулся бы, если б учительница не прибежала к нему домой и вместе с бабушкой, рассасывающей валидол, не уговорила Илью продолжить занятия. На кону была честь школы, которую некому было отстаивать, кроме Старикова…