Чтение онлайн

– А этот твой… Ваня… Куда мы его поселим?

– Да ему много места не надо. Уместимся.

– Когда он переедет?

Вуди подмигнул:

– Не терпится познакомиться? Смотри мне! Это мой единственный друг.

– Кроме меня.

«Ты мне не друг, – подумал Вуди безразлично. – Тебя я просто трахаю время от времени… За неимением лучшего».

И услышал ее знакомый, на этот раз не прозвучавший возглас: «Фу, Вуди!» Жалкая… Несчастная… Не удержавшись, он обнял Лизу и, вытянув шею, поцеловал в лоб.

– Что это значит? – Она растерянно заморгала.

– Что?

– Такой поцелуй… Как будто ты со мной прощаешься.

– Какого черта ты вечно все усложняешь? – рассердился он – больше на себя. – Это просто поцелуй. Он ни хрена не значит!

– Разве поцелуи не должны что-то значить?

– Я сейчас блевану…

Перевернув спортивную сумку, Вуди резко вытряхнул свои вещи на раскладушку, какими хозяин обеспечил каждого. Возмущаться отсутствием кроватей ему и в голову не пришло – Прохор Михайлович взял за месяц сущие копейки, и у каждого появился шанс подкопить деньжат и при этом жить не у черта на куличках, а совсем рядом с Москвой. К тому же Королёв и сам по себе интересный город. Вуди уже не терпелось поискать следы Главного конструктора, а если повезет, встретить на улице кого-то из космонавтов – он многих помнил в лицо. Знал, что мать назвала его в честь Гагарина, и хоть имя никак не сказалось на его судьбе, тема освоения космоса всегда волновала его как-то особо. Кровно. Зря он когда-то убедил себя, что таких не берут в космонавты…

Еще маленьким, закрывая глаза перед сном, он представлял, что очутился в потоке метеоритов, с немыслимой скоростью несущихся в глубь Вселенной. И сам был одним из метеоритов – небольшим камешком, не позволяющим себе сгореть. Его охватывали страх и восторг, от которых Юрка замирал и переставал слышать тяжелое дыхание матери и стук собственного сердца – только лихой свист ветра в ушах. Тогда он еще понятия не имел о том, что в космосе практически нет воздуха, который мог бы вибрировать, поэтому звуки там не перемещаются. Даже если б он и впрямь несся с потоком метеоритов, то ничего не услышал бы…

А вот Лизин слегка гортанный голос легко пробивался в его пространство, которое принято называть личным:

– Какой ты противный, Вуди! Ну зачем ты так говоришь?

«Вот только не выясняй отношения! – взмолился он, не оборачиваясь. – Их ведь попросту нет. Разве ты сама не понимаешь?»

И вдруг услышал совсем другой голос, до того тихий и мягкий, что в первый момент Вуди подумал, будто эти звуки ему почудились. Хотя слова были произнесены самые обычные:

– Привет! Мы с вами будем соседями.

«Спасительница», – подумал он, прежде чем обернулся.

Сколько можно прожить со страхом в душе? Таким, который не оставляет ни на минуту… Липкий, тряский, холодный. От него сердце сумасшедше колотится и замирает, даже когда ложишься в постель. А сны не приносят облегчения, подкрадываясь и пугая мрачными ликами.

Что снилось, вспомнить не удается… Ни разу после детства не смогла пересказать сон. А вот страх просыпается с нею вместе… Жуткая тайна, смертельная тайна нависает над кроватью: «Молчи. Молчи».

Ни один человек на свете не должен узнать то, что известно ей. Забыть бы, стереть из памяти, чтобы не проболтаться в бреду. А вдруг она разговаривает во сне?! Никто не сообщал этого, но, может, просто из жалости к ней? Из тактичности, которая хуже слоновьей услуги.

Если она промолвит хоть слово о том, чудовищном, ей конец… С этим знанием ей теперь жить. Вместо солнечных лучей, встречавших раньше, траурный полог застит свет. Укутаться бы в него, как в саван, и похоронить себя заживо. Тогда и страх умер бы… Неужели ей все еще хочется жить?

Хочется. И потому: молчи, молчи…

В первый вечер хозяин собрал постояльцев в столовой, где они уместились за длинным прямоугольным столом. Илья Стариков заказал на всех пиццу – он только получил гонорар за последний концерт и откровенно наслаждался, чувствуя себя покровителем бедных студентов. Конечно, было понятно, что этих денег надолго не хватит, но в нем всегда жила неуемная склонность русского гусара широко гульнуть, поразив всех щедростью, а там – будь что будет! И в дырявых портянках походить можно…

Еще стесняясь друг друга, все расселись парами, и только Илья, не задумываясь, почему это делает, занял место во главе стола – напротив хозяина. Было у него счастливое свойство везде чувствовать себя как дома, наверное, потому что настоящего дома Илья не имел никогда. Бабушки и тетушки передавали его друг другу под Новый год, делая вид, будто считают малыша лучшим подарком, но в тайне с облегчением переводили дух: «Избавилась наконец-то!» Никто так и не рассказал ему в деталях, что случилось с его родителями… Пожар – вот и все, что Илье было известно. Потом закатывание глаз, рука у сердца:

– Ох нет, не заставляй меня вспоминать этот кошмар! Я не вынесу…

Какая-то скрывалась в гибели его родителей тайна, очевидно, позорная, потому бабушки-тетушки и не хотели даже приоткрывать ее ребенку. Уже лет в десять, замечая, с каким страхом они смотрят на него, когда из телевизора сообщают о смерти очередного наркомана или аресте наркодилера, Илья начал додумывать: не иначе как его родители подсели вместе, пытаясь хоть ненадолго ускользнуть от горького осознания того, до чего же несправедливо обошлась с ними судьба, одарив лишь сухими крохами таланта. Стариковы вместе играли в провинциальном оркестре, отец был флейтистом, мать – второй скрипкой. Каково быть вечно второй?

Никаких подтверждений этой версии Илья даже не искал, его вполне удовлетворяла собственная фантазия, подхлестнувшая мальчика жгучим хлыстом: «А ну занимайся! А то кончишь как твои предки…»

Тогда он и дал себе слово, что никогда не будет вторым. В школьных конкурсах у него не было конкурентов с первого класса, затем и в городских, и в зональных. И, даже победив на конкурсе Чайковского, не позволил себе расслабиться: «А ну занимайся!» При этом Илья Стариков вовсе не выворачивался наизнанку, чтобы победить. Только касаясь клавиш, он получал такое удовольствие, что просто не мог оторваться, и новые произведения осваивал с тем восторгом и азартом, с каким спортсмены ставят рекорды: «Это мне по силам!»

О том, что останется от него, если вдруг откажут руки, Илья не задумывался – это было слишком страшно.

Жизнь в доме на окраине Королёва он начал с того, что лучшим образом устроил электронный инструмент и позволил ему зазвучать во весь голос. Не сомневался: старик прослезится, услышав Рахманинова… Илья и сам иногда – если шло особенно хорошо – прикусывал губу, чтобы слезы не проступили. Если кто заметит, как этот самоуверенный блондин с вечно вздернутым подбородком может легко расплакаться от музыки, которую сам же исполняет, издевкам не будет конца.