Чтение онлайн

– Как Норвегия?
– Я даже остановился.
– У них же король.

– Ну вот так.
– Засмеялся он.
– Самая демократическая страна - конституционная монархия, а Россия, по уровню развития демократии, занимает лишь 117 место, не смотря на многопартийную систему и прямые выборы. США же, с двухпартийной системой и не прямыми выборами - девятнадцатое. И я даже не говорю про находящуюся куда выше нас в этом в рейтинге Танзанию, с её нищетой, не смотря на богатейшие запасы нефти и алмазов, войнами кланов и тем, что более половины детей не получает даже начального образования. Зато демократия хоть куда.

– Но это лишь рейтинг, он естественно политизирован.
– Возразил я.

– Правильно.
– Неожиданно согласился Петр Павлович.
– Только не рейтинг политизирован, а методы расчета искажены до состояния «лживы», иначе картина была бы совсем другой. Вы знаете, - он неожиданно остановился, - демократия, как она представлена сейчас, очень напоминает Новгородское вече: кто громче кричит и у кого кулаки крепче, тот и прав.

– Охлократия.
– Ввернул термин я.

– Именно. И тут очень интересен итог: что сейчас есть Новгород?

– То есть вы уверяете, что навязываемые демократические ценности имеют целью вывести Россию на задворки?

– И ничего белее.
– Кивнул он.

– Тогда права бабушка, Сталина на них нет.
– Усмехнулся я.

– Вот как?
– Не приняв моего веселья удивился он.
– Вы действительно так считаете, или?

– Действительно так считаю, - ответил я возвращая серьезность и пошел вдоль тротуара, он пристроился рядом словно старый знакомый, - и Ленин и Сталин умели работать с толпой, особенно толпой молодых, неокрепших людей с несложившимся собственным мнением. Понимали, что если ее оставить без дела, видимой цели к которой надо двигаться непременно всем вместе, не занять ее, обязательно найдется кто-нибудь направивший её против власти.

– Знаете, - Петр Павлович посмотрел мне в глаза, - а я с вами согласен. ДнепроГЭС, БАМ, КАМАЗ и другие ударный комсомольские стройки - экономически необоснованные и несвоевременные проекты, суть которых, лишь отвлечь молодое поколение от анализа и раздумий.

– Чем бы солдат не занимался, лишь бы задолбался, простите за грубость, плюс обязательная героика вроде бестолково угробившего себя Павла Корчагина.

– Бестолково или нет - вопрос спорный, а то, что под каждой шпалой БАМа лежит свой Павел Корчгин - факт. Более того, без его примера число жертв этой стройки могло быть существенно меньше. И это именно жертвы, не погибшие, а тупые, безвольные жертвы.

– Как и эти.
– Я остановился поворачиваясь к оставшейся далеко позади толпе с плакатами.

– Да, к сожалению как и эти. Причем их жертва страшнее.

– Почему?
– Удивился я.
– Их убивать никто не собирается.

– Жертвы безумных комсомольских строек уносили уверенность правоты с собой в могилу, а этих - да, убивать никто не собирается, соответственно им прийдется жить дальше, взрослея, умнея, осознавая бессмысленность потраченных усилий и времени. Что ответят они своим детям, когда те спросят - зачем? Или, что хуже, - почему? Почему, папа и мама, вы не работали обеспечивая свое и мое будущее, а махали флагами на улице? К чему эта бессмысленная матросовщина?

– Вы считаете поступок Матросова глупым?
– Удивленный вторым пришествием в мои мысли бравого солдата спросил я Петра Павловича.

– Нет, - он остановился и я, демонстрируя внимание, был вынужден повернуться к нему, - Сашей двигала любовь.

– Любовь?

– Представьте себе, просто любовь. Любовь к семнадцатилетней девушке, которую он никогда не знал и никогда не видел, но круто изменившей его жизнь.

– Павел Петрович, вы меня крайне заинтриговали.
– Признался я. Он улубнулся, снова доверительно взял меня под локоть и мы продолжили неторопливую прогулку.

– Вспомните, кем был Сашка Матросов? Беспризорник, хулиган и малолетний преступник. Более того, он был в колонии помощником воспитателя - крысой, стукачом, сукой - если угодно. Свой среди чужих, чужой среди своих. Мерзкий, мелочный, трусливый и злопамятный. И вдруг, в один день, он меняется и начинает рваться на фронт добровольцем. Почему?

– Почувствовал приближающуюся месть и испугался?
– Предположил я.

– Я тоже сперва так думал, однако кое что не сходится: он строчил просьбы отправить его на фронт почти полгода, времени более чем достаточно для расплаты. Боялся бы мести, сбежал бы сразу.

– А, простите, откуда вы так хорошо информированы? Вы историк?

– Нет, - засмеялся Петр Павлович, - public relations моя сфера деятельности, а советский опыт создания мифов и героев - бесконечная кладезь бесценного опыта. Вы не поверите, но до некоторых приемов создания общественного мнения которые у нас использовал еще Ленин, американцы додумались только в шестидесятых года.

– Интересно, - кивнул я, - но позвольте вернусь вас к влюбленному Саше.

– Конечно. На логичное решение этого вопроса я наткнулся просматривая подшивки фронтовых газет 41-го года. В одной из них как-то мимоходом просмотрел короткую заметку о молодой партизанке, Римме Шершнёвой. Девчушке шестнадцати лет неоднократно ходившей в разведку за линию фронта. Её фамилия показалась мне знакомой. Проверил, сравнил и был крайне удивлен - она погибла 25 ноября 1942 года. Угадайте как?

– Неужели так же?
– Откровенно удивился я.

– Представьте себе! Я сопоставил даты и окончательно убедился в том, что молодой Саша был в нее влюблен и намеренно повторил ее поступок! Судите сами. Статья об отважной партизанке, с отличной фотографией кстати, выходит в «Красной звезде» в ноябре 41-го года, тогда же Матросов резко меняется и начинает проситься на фронт. Через год, 25 ноября 1942 года, в бою под деревней Ламовичи, Шершнёва закрывает собой амбразуру. Рассказ о ее подвиге печатают в январе 43-го, а через месяц, 27 февраля, девятнадцатилетний Саша повторят поступок своей семнадцатилетней возлюбленной.

– Удивительно и красиво, Ромео и Джульета грызут локти от зависти.
– Хмыкнул я.

– Да уж, как сказал Марк Твен: жизнь - самый лучший выдумщик. Но здесь есть еще один интересный момент. До Морозова прыгал на амбразуры не один десяток солдат, человек 15 до него получили свою посмертную звезду героя за точно такой же подвиг. И после него не один десяток, но про них знают и помнят только специалисты, а Александр Матросов - имя нарицательное.

– Про него фильм сняли.
– Ввернул я заранее ощущая слабость приведенного аргумента.

– Фильм про него сняли потом, в 47-м году и, возможно, фильм снимали именно про него, а не кого-нибудь из других, простите, более достойных закрывателей амбразур, именно из-за его любовной истории, но потом вмешалась цензура и всю романтику из фильма убрали.

– Вполне похоже на правду, - согласился я, - в героике преданности партии и народу нет места влюбленной романтике.

– Да, любовь Саши к Римме оттеснила бы далеко на второй план всю «за Родину, за Сталина».

– Но тогда почему было просто не снять фильм о других?