Чтение онлайн

Мудрый человек, напротив, не только отвергает соломенное чучело, но и применяет принцип «стального человека», усиливая идеи, с которыми не согласен. Он не цепляется за поверхностное, а пытается понять и сформулировать суть — самые сильные стороны — чужих мнений. Он знает, что думает сам, но ему хватает эмпатии и уверенности, чтобы понять и оценить то, что думает другой. Он способен держать в голове обе точки зрения, и даже если в итоге склоняется к одной, способен понять причины (пусть даже неразумные), почему кто-то думает иначе. Это не только человечно и справедливо… это еще и помогает нам лучше понять собственные взгляды и устранить в них самые слабые места.

Примите необъятность, противоречивость и невозможность познать все.

Будьте гибкими.

Пусть ваш разум привыкнет к тому, что его границы раздвигают.

Поймите, что вы никогда не охватите всего.

Блестящий Монтень мог стать крупным политиком. Мог совершить открытие в науке — например, в биологии. Мог создать великую литературу.

Хотя он и заглядывал во все эти области, главным предметом изучения он выбрал… самого себя.

С детства его учили видеть отражение своей жизни в жизни чужих, по-настоящему вглядываться в то, как человек живет и что им движет, будь то Сократ или какой-нибудь заезжий вельможа, гостивший у его отца. Он смотрел на них критически… чтобы критически изучать самого себя.

Это может показаться бессмысленным, но за столетия, прошедшие с тех пор, как Дельфийский оракул провозгласил: «Познай самого себя», многие ли на самом деле попытались? Многие ли гении и титаны истории обладали хоть каплей самопонимания? Когда вы в последний раз встречали человека, который действительно им обладал?

Познание себя — одна из величайших редкостей в мире!

Это занятие длиною в жизнь. «Я, не занимающийся ничем иным, — писал Монтень, — нахожу в этой науке такую глубину и столь бесконечное разнообразие, что все мои изыскания приводят меня лишь к ощущению того, как много мне еще надо узнать» [307] . Это занятие не питало эго, а по самой своей природе учило смирению; за годы размышлений и литературного труда Монтень едва коснулся поверхности.

В чем ваши сильные стороны?

В чем слабости?

Что вам нравится? Что вы ненавидите? Что вы любите?

Какие привычки вы подхватили в детстве?

Как работает ваше мышление? Почему оно работает именно так?

Кто вы на самом деле?

Эти фундаментальные вопросы ничуть не менее важны, нежели любые экзистенциальные и научные загадки, за которые присуждают знаменитые премии. «Познаем самих себя, — напоминает нам философ и математик Блез Паскаль. — Пусть при этом мы не обретем истину, зато хотя бы наведем порядок в собственной жизни, а для нас это дело насущное» [308] .

Непознанная жизнь — это, по сути, и не жизнь вовсе, ни в практическом, ни в ином смысле.

Со стороны, должно быть, казалось, что Монтень и вовсе бездельничает. Наверняка его жена, друзья и соседи терялись в догадках: чем он занимается в этой своей башне, на прогулках, в бесцельных странствиях? Есть ли в этом смысл? Почему он не зарабатывает деньги? Почему не направляет энергию на что-то более полезное?

Амброз Бирс шутил, что все люди — безумцы, но лишь тот, кто понимает свои заблуждения, зовется философом. Монтень понимал, что философия — это не просто созерцание небес; это еще и время, отданное дарованному нам телу, нашему сознанию, нашей жизни, нашему собственному сумасшествию. Вместо мудреных математических задач он решал уравнение самого себя.

К концу жизни он кое-что знал о своих добродетелях и пороках, о чудовищном, чудесном и обыденном, что, по его словам, жило в нем. Он знал свой любимый плод (дыня); знал свою любимую позу для любви (лежа); знал, с кем любит проводить время (со своим другом Этьеном Ла Боэси, с дочерью, с кошкой); знал, что склонен к лени; но знал также, что лучше всего проявляет себя, когда не мудрит и не слишком строг к себе.

Достаточно ли вы знаете себя, чтобы понимать, где начинается и где заканчивается ваше мастерство? Где пределы вашей компетенции? Где ваши болевые точки? В чем ваша ахиллесова пята? Что вами движет? В чем ваши слабости?

В биографиях поражает то, насколько очевидны в людях определенные черты характера и поведенческие шаблоны. Как кто-то может быть добр к сотрудникам, но жесток с родственниками. Как чье-то падение явно связано с детской травмой, а чей-то успех очевидно продиктован потребностью доказать нечто, что доказать нельзя. О чем они думали? Как они могли этого не видеть?

Через пару сотен страниц вы знаете их лучше, чем они, похоже, знали себя сами!

Ричард Никсон, на удивление зоркий к слабостям других властных и честолюбивых людей, похоже, так и не сумел обратить этот взгляд на себя. «Эго есть у нас у всех, — сказал однажды Никсон без тени самокритики, — и вы либо перерастаете его, либо оно завладевает вами. Я его перерос».

Да неужели?

Илон Маск заявил, что не нуждается в том, чтобы его любили. Вот как? Не нужно быть психологом, чтобы видеть: этот человек отчаянно хочет, чтобы его любили. Кто станет строчить по тысяче твитов в месяц, не будь он одержим жаждой внимания, привязанности, обожания? Это очевидно всем… кроме него самого. И как печально, что, несмотря на эту потребность, он ищет любви совсем не там!

Даже философы не застрахованы от лицемерия. Диоген-киник считал Платона напыщенным. Однажды, когда Платон пригласил в гости друзей, Диоген нарочно наследил на его ковре со словами: «Попираю Платонову суетность!» Но Платон, будучи спокойнее и мудрее — по крайней мере, в этом случае, — видел, что скрывается за презрением Диогена к другим: то, чего сам Диоген так часто не замечал. «Какую же ты обнаруживаешь спесь, Диоген, — сказал Платон, глядя на эту ребяческую выходку, — притворяясь таким смиренным!» [309]

Мы скорее уставимся прямо на солнце, чем заглянем в зеркало…

Незачем дожидаться восьмидесяти лет, чтобы осознать: работа не самое главное, и мы лишь пытаемся заполнить пустоту, делая вид, будто это так. Не стоит доводить дело до полного одиночества, когда достижения служат лишь слабым утешением, и только тогда наконец понять, что в деньгах, власти или славе смысла немного. Немного самоанализа — и вы придете к этому сами.

И вам, скорее всего, не нужны озарения, которые принято приписывать психоделикам или шаманам. Вообще-то, эти откровения были доступны всегда. Они буквально в каждой книге по философии, когда-либо написанной!

Вы могли бы день за днем вести ту же работу в своих дневниках, как Монтень и Марк Аврелий, и прийти к цели куда раньше.

Вот почему Джоан Дидион не хотела низводить свои записные книжки до простого рабочего инструмента. Хотя как писатель она безмерно выигрывала от навязчивой потребности фиксировать события, со временем Дидион поняла: в этих страницах, которые она заполняла утром, днем и вечером, скрыто нечто более глубокое.

Листая обрывки диалогов, записанных на вокзале в Делавэре, перечитывая детские воспоминания или заметки о загрязнении среды в Нью-Йорке, она задавалась вопросом: зачем она вообще все это записывала? Пригодится ли ей это когда-нибудь? Важно ли? Что за человек испытывал потребность фиксировать столько, казалось бы, банальных подробностей?