Чтение онлайн

Помогая другим, мы вынуждены анализировать собственное мышление, осмыслять свой опыт. Мы садимся и пишем, превращая прежнюю интуицию в знание. И когда мы пишем для кого-то другого, мы упражняемся в эмпатии и понимании. По словам Фейнмана, если человек не способен на это — если он не может ясно и просто, доступным языком объяснить другому то, что знает, — значит, он и сам не до конца понимает то, что, как ему кажется, знает.

Мы учимся, обучая других.

Кто-то был нашим наставником. А кого наставляем мы? У нас был свой совет директоров. Но в чей совет входим мы сами?

Именно в этом суть.

Мы должны вернуться в пещеру.

Мы должны вывести других к свету.

Поэт Джон Китс обнаружил: чем больше он узнавал о бытии, тем меньше понимал. Чем больше он пытался уловить или объяснить сущность вещей, тем вернее она от него ускользала.

Главным умением художника, по его словам, была «отрицательная способность» — умение пребывать «в неопределенности, тайнах, сомнениях, без нетерпеливого посягательства на факты и рассудок». Он сравнивал познание [298] с огромным «особняком, в котором множество комнат». В первой мы беззаботно остаемся, пока не начинаем мыслить. Он назвал это место «детской, или бездумной комнатой». Но чем больше мы исследуем, чем дальше углубляемся в особняк, тем сильнее, по его словам, «оказываемся в тумане». Мы теряем ориентиры. Находим тьму и смятение. Ощущаем, как он выражался, «бремя тайны».

Таков мир художника — и особенно поэта. Неведомое. Невыразимое. Величественное. Безбрежность человеческого опыта. Для художника мир не делится на черное и белое — даже если он пишет или фотографирует именно в этой гамме.

Постойте, но разве мудрость — это не умение упрощать? Так и есть. И простая истина заключается в том, что все сложно. Было бы замечательно, если бы учение и мастерство вели к определенности.

Но они совершенно определенно к ней не ведут.

«Я уже давно пришел к мысли, — предупреждал адмирал Риковер молодежь, — что некоторые наши нынешние беды проистекают из этой детской веры в существование идеальных ответов. Нужна определенная зрелость, чтобы понять: любое решение лишь частично». А любые выводы — это лишь моментальные снимки, прикидки и догадки. Искусство, лидерство и просветление требуют умения справляться с неопределенностью. Требуют немалой терпимости к противоречиям. Нужно уметь жить с тайной и туманом. Потому что они никуда не денутся.

Когда физик Джон Уилер сказал, что, по мере того как увеличивается наш остров знания, растет и береговая линия невежества, он говорил не только о бесконечности того, что еще предстоит узнать. Он имел в виду и то, что знание и растерянность словно идут рука об руку, потому что мы упираемся в пределы своих возможностей, обнаруживаем новые обстоятельства, новые ситуации, новые сценарии, требующие переоценки всего, что мы считали известным.

Восточные философы понимали это лучше западных. Кто знает, что означают некоторые знаменитые коаны? Как звучит хлопок одной ладонью? Что есть Будда? Возможно, они и сами не знали. Но в попытках биться над коанами было нечто ведущее к прозрению. Их умы крепли от осознания: и у логики, и у парадокса есть свое место.

Однажды Конфуций сказал ученику, что исполнять дело немедленно не надо. Другому же ученику он сообщил, что нужно действовать сразу. Наблюдательный третий ученик попросил разъяснений, поскольку указания Конфуция противоречили друг другу. Учитель объяснил так: «Один слишком горячий, поэтому я его сдерживаю, а другой трусоват, поэтому я его подбадриваю» [299] .

Все люди разные. Каждая ситуация уникальна.

Мудрость не бывает застывшей.

Монтень с восхищением говорил о Катоне: «Тут тронь одну клавишу — и уже знаешь весь инструмент» [300] . Иными словами, этот человек звучал в одну ноту [301] — в хорошем смысле. Но самое поразительное в Монтене то, что сам он был полной противоположностью. Он писал: «В зависимости от того, как я смотрю на себя, я нахожу в себе и стыдливость, и наглость; и целомудрие, и распутство; и болтливость, и молчаливость; и трудолюбие, и изнеженность; и изобретательность, и тупость; и угрюмость, и добродушие; и лживость, и правдивость; и ученость, и невежество; и щедрость, и скупость, и расточительность» [302] . Он был вольной птицей. Он менялся. Он рос. Давал волю воображению. Именно это питало в нем то интеллектуальное любопытство, которого был лишен Катон. Именно это позволило Монтеню пережить гражданскую смуту и объединять людей, на что Катон был органически неспособен. «Если я говорю о себе по-разному, то лишь потому, что смотрю на себя с разных точек зрения», — сказал он о своих противоречиях и сложностях [303] .

Столетия спустя Уитмен выразил это так:

Эти «разные люди» не должны нас сковывать. «Признак первоклассного интеллекта, — напоминает нам Фрэнсис Скотт Фицджеральд, — это способность удерживать в уме две противоположные идеи одновременно и при этом сохранять способность действовать» [305] .

Правда, тогда многие глупцы сошли бы за гениев: вера в кучу заведомо противоречивых идей — также признак и слабого ума. Разумеется, равновесие тут хрупкое.

Взгляните на это так: если мудрость — это не конечное состояние, а процесс, значит, мы никогда не придем к полному пониманию. Всегда останутся неразрешенные вопросы, поскольку мы все еще в середине пути. Всегда найдутся неучтенные переменные, части, которые не стыкуются друг с другом.

Способны ли мы вынести этот беспорядок?

Если нет, то далеко нам не уйти.

Один великий переговорщик однажды сказал, что люди, не способные выносить неопределенность, получат свою определенность… просто за нее придется заплатить. Тот, кто жаждет простоты, упростит все — нередко ценой всего, чему мог бы научиться.

Буддисты говорили о том, чтобы пригласить на чай демона-искусителя Мару. И нам не помешает время от времени садиться за стол с Дионисом, богом хаоса и беспорядка.

Неопределенность — это данность. Как и противоречия.

В конфликте с собой часто пребывает не только человеческое сердце, но и сама истина!

Не завидуйте тем, кто вытравил из жизни все полутона, кто преодолел сомнения. Они живут в блеклом, скучном и фальшивом мире.

Художник упивается неописуемым. Физик вглядывается в невидимое. Философ размышляет о непознаваемом.

В этом искусстве можно практиковаться: уделяйте время совершенной чепухе. Поглощайте художественную литературу и искусство, фантастику и мифы. Линкольн любил точность Евклида не меньше, чем мрачную загадочность стихов Эдгара Аллана По. Мы не знаем, читал ли Линкольн Китса, но их объединяла любовь к красоте — и сложности — поэзии. Говорили, что Линкольн мог продекламировать наизусть почти всего Роберта Бернса. Он знал Байрона и Шекспира. Как-то он сказал, что отдал бы свои деньги, лишь бы написать нечто столь же прекрасное, как стихотворение Уильяма Нокса «Смертность».

Линкольн лучше кого бы то ни было понимал важность нюансов — именно поэтому он набрал в свой кабинет политиков, которые с ним не соглашались.

Разговаривайте с людьми, чьи идеи вы не понимаете. Принимайте их всерьез. Глупец прибегает к карикатурному «соломенному чучелу» [306] , чтобы не чувствовать вызов своим взглядам, чтобы никогда не сталкиваться с мучительной необходимостью рассматривать две противоположные вещи, которые могут оказаться верными одновременно.