Чтение онлайн

Не питая ни к кому злобы, с милосердием ко всем, с твердостью в правом деле, как Господь дает видеть нам, будем стремиться закончить начатую работу, перевязать раны нации, позаботиться о тех, кто вынес на себе бремя сражений, об их вдовах и их сиротах, — сделать все, чтобы создать и сохранить справедливый и длительный мир как среди нас самих, так и со всеми другими народами.

Он считал, что эта речь, в отличие от Геттисбергской, сделала свое дело, полагая, что она выдержит испытание временем лучше всего, что он когда-либо говорил. «Подозреваю, в этом документе немало мудрости», — заметил он впоследствии.

Мудрости простой, выстраданной, но ясной даже школьнику… и столь глубокой, что мы по сей день бьемся над его смыслом и призывом.

Наше дело — вносить ясность. Находить важное и отбрасывать остальное. Мы должны потрудиться, чтобы сделать сложное простым и оставить простое простым… но не проще того.

Ницше шутил лишь наполовину, но был совершенно прав, когда сказал, что стоики иногда были поверхностны — из-за глубины [349] .

И он прав.

Нам нужно видеть то, что прямо перед нами.

Это редчайшая способность.

И единственное, что имеет значение.

Как философ и драматург, Сенека все понимал.

Понимал, что оступился. Понимал, что лицемерил. Понимал, что слишком долго оставался на службе у Нерона и тем самым подрывал собственную философию. Понимал, что унижался, обогащаясь.

Но он также понимал, что публика прощает герою его изъяны — и даже огрехи самого сюжета, — если в конце есть искупление. «Жизнь подобна пьесе, — писал он Луцилию в одном из писем, — важно лишь, чтобы у нее был хороший финал» [350] .

Сенека слишком поздно ушел от Нерона. Слишком поздно выступил против безумного императора. Но именно это и подготовило последний акт. И когда за ним пришли убийцы, как когда-то пришли за Цицероном, он был готов к главной роли своей жизни [351] .

«Кому неизвестна жестокость Нерона?» — сказал он плачущим друзьям, которых застал врасплох смертный приговор. Сенека не пытался бежать. Человек совершенной мудрости смело шагнул навстречу смерти. Он попросил жену «не предаваться вечной скорби, но в созерцании его прожитой добродетельно жизни постараться найти достойное утешение, которое облегчит ей тоску о муже» [352] .

Но как быть с печалью, которую смерть оставляет после себя? Сенека, похоронивший ребенка и многих друзей, написал о горе несколько прекрасных трудов. Кто захочет, чтобы память о нем терзала друзей и близких после его ухода? Мы хотим, чтобы они думали о нас и улыбались. Чтобы вспоминали нас — и творили добро. Он сказал, что в качестве последнего дара оставляет друзьям свой пример [353] .

Почему он не боялся? Почему не дрожал, когда раз за разом не удавалось переступить последнюю черту? Практика закалила его. Философствовать, как писал Цицерон, — которого самого убийцы настигли на пыльной дороге близ Рима, — значит учиться умирать [354] .

На самом деле философия преподала Сенеке главный урок о нашей смертности: смерть — это не то, что происходит один раз, в конце жизни. Сенека понимал, что жизнь — это и есть смерть, что мы умираем каждый день, ведь каждое мгновение, отсчитанное часами, умирает и уходит в небытие. Исчезает и тот человек, которым мы были в то мгновение. Он понимал, что уже бывал в этой ситуации и прежде — как и все мы, ибо мы умираем не единожды, а бесчисленное множество раз, но даже не замечаем этого. Бояться стоит не той смерти, которую вы встречаете стариком в изгнании, а той, которую вы отказывались замечать в молодости, думая, что у вас впереди вечность.

Когда конец настиг его в жаркой бане, куда его отнесли, чтобы он задохнулся, Сенека ни разу не пожаловался, ни разу не дрогнул. И вскоре его не стало.

Пример, который он оставил друзьям, пережил философа. Затмил изъяны зрелых лет, смягчил лицемерие и залатал прорехи в его истории.

Мы можем много напортачить в жизни… но этот последний шаг нужно постараться сделать правильно.

Это последнее испытание всякой мудрости.

Фейнман. Линкольн. Монтень. Джоан Дидион. Сократ. Леонардо да Винчи. Братья Райт.

Что у них общего?

Все они умерли. Все видели смерть вблизи. И не только в конце. Фейнман в двадцать семь лет похоронил жену. Любимая дочь Цицерона Туллия умерла в расцвете сил после родов. Джоан Дидион, выросшая, как и многие христиане, с молитвой «Посреди жизни в смерти пребываем» [355] , увидела, как муж упал замертво на полуслове прямо у нее на глазах, а всего два года спустя похоронила дочь.

Линкольн потерял мать, сестру, а затем двух сыновей. Всего за неделю до гибели — до того, как его тоже забальзамируют и повезут домой по железной дороге, подобно бесчисленным солдатам, отдавшим последнюю меру преданности [356] на тех великих полях сражений, — Линкольн по памяти прочел своим гостям стихотворение Лонгфелло «Смирение»:

Жизнь бьет без предупреждения. Она вскрывает нас.

К чему мудрость, если не для этого?

Чтобы дать нам перспективу, силу, дать понимание самого трудного, что нам, единственным из всех живых существ, дано осмыслить.

«Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе, — писал Монтень. — Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения» [358] .

Подумайте, сколько людей живут в ежедневном страхе перед смертью. Больше всего их пугает то, о чем они меньше всего знают. «Я не хочу об этом думать…» — и все же они думают, и мысли эти никогда не бывают добрыми. И не только их жизни исковерканы незнанием смерти. Подумайте о людях, которые из страха умереть, из желания жить вечно готовы на что угодно, лишь бы остаться в живых. Тем самым они обесценивают и делают никчемной жизнь, которая у них есть. Или упускают столько в жизни, потому что отказываются рисковать ею. Упускают жизнь, потому что гонятся за бессмертной славой.

Если философия не может освободить нас из этой тюрьмы тревоги и страха, если не может вернуть нам дар настоящего момента, какой в ней прок?

Мы можем увидеть ту свободу, о которой говорил Монтень, в последних мгновениях Эпикура: они были исполнены глубокого счастья, несмотря на тяжелую болезнь. Сегодня мы считаем Эпикура любителем наслаждений, но на деле он старался освободиться от боли, которую мы причиняем себе сами, — то есть от той духовной боли, которую мы добавляем к своим физическим страданиям. Смерть не страшна, понял он после долгих раздумий на эту тему; страшно лишь мнение, что смерть страшна [359] . Он не мог повлиять на то, что жизнь прервется, но от него зависело, страдать ли от экзистенциального ужаса по этому поводу.