Чтение онлайн

И все же я всегда хотел писать о философии. Я познакомился со стоиками незадолго до того, как закончилось мое формальное образование: одна рекомендованная книга изменила ход моей жизни.

Так получилось, что Марк Аврелий на первых страницах «Размышлений» выражает благодарность Рустику за то, «что встретился я с эпиктетовыми записями, которыми он со мной поделился» [378] . Мудрость греческого раба, выстраданная в неволе и изгнании, сформировала разум императора — через вдумчивого наставника. Он стал — как и я, и, надеюсь, вы тоже — звеном в многовековой цепи людей, посвященных в тайну стоицизма, этой философии мудрости. Там, за столом в моей студенческой квартире в Риверсайде, исчезли колоссальные различия в технологиях и культуре. Внезапно я беседовал с мертвыми. Внезапно я сидел рядом с великим умом, занятым не логической эквилибристикой или философскими парадоксами, а, как писал Брэнд Бланшар о «Размышлениях», «чем-то куда более вечным, — идеалами и устремлениями, которыми жил редкий дух».

Помню, я читал это и думал: «Как же так вышло, что не все об этом знают?» Помню, как подумал: «Вот — вот чем я хочу заниматься».

Не сразу, но я к этому пришел. Признаю, было нечто безрассудное в том, чтобы в двадцать пять лет писать книгу о философии. У меня не было университетского диплома… и до сих пор нет. Я не читаю ни на греческом, ни на латыни. Даже сейчас, когда мне уже под сорок, книга о мудрости внушает мне робость. По части мужества это вряд ли великий подвиг, но все же книга казалась большой дерзостью. Кто я такой, чтобы рассуждать о мудрости?

Разумеется, я не претендую на обладание ею. Но могу назвать себя ее учеником.

Я также не приемлю мысли, будто добродетель недоступна или неизменна. Или что эта тема — удел Греции, Рима или людей с учеными степенями.

«Платон и Аристотель неизменно представляются нам надутыми буквоедами, — писал Блез Паскаль. — А в действительности они были благовоспитанными людьми, любили, подобно многим другим, пошутить с друзьями, а когда развлекались сочинением — один “Законов”, другой “Политики”, — оба писали как бы играючи, потому что сочинительство полагали занятием не слишком почтенным и мудрым, истинную же мудрость видели в умении жить спокойно и просто» [379] . «Школы» античного мира не были формальными учреждениями. Зенон обосновался в стое — портике неподалеку от той самой книжной лавки, которая изменила его жизнь. Можно спорить, но Монтень, вероятно, почерпнул у крестьянской семьи, где жил, не меньше, чем в книгах своей библиотеки.

Мы можем смотреть на прошлое с благоговением, но не должны бояться оспаривать его. Эмерсон указывал на абсурдность того, как юноши и девушки кротко принимают мысли древних, ведь «когда Цицерон, Локк и Бэкон писали свои книги, они были всего лишь молодыми людьми в библиотеках» [380] .

Дело моей жизни — рассказывать об учении стоиков. Надеюсь, в процессе я добавил и кое-что свое.

Как бы то ни было, настоящая причина писать книгу состоит в том, что ты сам становишься лучше благодаря тому, что пишешь. Годы со стоической философией сделали меня лучше как человека — точно так же, как работа над книгой The Daily Dad [381] (и одноименной рассылкой) сделала меня лучше как отца.

Почему?

Потому что писать — значит размышлять.

Последние шесть лет почти целиком были посвящены четырем кардинальным добродетелям. И что это были за годы? Пандемии и пожары. Наводнения и морозы. Демагогии и войны. Обвалы рынков и инфляция. Технологические потрясения. Мои дети росли. Мои волосы седели.

Как сохранить рассудок в мире, который сошел с ума?

Возвращаясь к одним и тем же истинам — снова, и снова, и снова. В одном из писем Сенека говорил, что таков путь к мудрости: выбирать на каждый день одну тему или мысль для усвоения — нечто укрепляющее тебя против бедности, смерти, невзгод или любых иных ударов судьбы — и делать ее предметом для размышлений [382] . Ежедневная рассылка Daily Stoic, которую я запустил в 2016 году, — это одновременно и огромная привилегия, и своего рода епитимья, о которой говорил Томас Мертон. На сегодня это более четырех тысяч электронных писем. Семьсот тысяч слов. Восемьдесят миллионов отправлений. Объем моих текстов только в серии о добродетелях составляет почти триста тысяч слов — а может, и больше, если учесть то, что дисциплина заставила меня методично вырезать при редактуре (например, почти двадцать тысяч слов из одной только этой книги).

Стал ли я мудрым? Нет, но стал мудрее, чем был бы без этого!

И за это мне еще и платят? За то, что я популяризирую прикладную философию, одновременно ее изучая? Это та же самая ловкая схема, которую я открыл для себя еще мальчишкой. К тому же это радость. И это долг, который я передаю дальше.

Я заканчиваю эту книгу в то время, когда мир пытается свыкнуться с работающими формами искусственного интеллекта. Когда я пишу эти строки, программы не только помогают убрать ошибки, но и подсказывают, как закончить предложение или лучше сформулировать мысль. При желании я мог бы просто переключиться на другую программу и попросить ее написать черновик за меня.

Поступлю ли я так?

Нет — потому что предостережение Сенеки, сделанное почти две тысячи лет назад, по-прежнему справедливо. Мудрость — это труд. Писать и должно быть трудно. Этот процесс должен заставлять вас думать. Поэтому я пишу эти главы, имея под рукой стопку карточек, некоторым из которых лет пятнадцать, а то и больше, — точно так же, как главы этой книги опираются на книги, прочитанные мною почти двадцать лет назад (первым на ум приходит Геродот).

В то же время изображать луддита [383] совершенно глупо, и я отказываюсь им быть. Разумеется, я заглядываю в «Википедию». Ищу информацию в Google Books. Разумеется, слушаю подкасты. Древние почли бы за счастье иметь такое волшебство под рукой. Александрийская библиотека? Ее подобие сегодня есть у каждого из нас в кармане, и здесь нам повезло… пока мы используем этот доступ, чтобы стать лучше и узнать больше, а не чтобы лениться.

Я провел много часов, пытаясь освоить инструменты ИИ и больших языковых моделей — понять, где они могут сделать меня лучше, где могут мне помочь. В одних случаях помогли. В других лишь напомнили мне о ценности старых методов — например, когда я пытался проверить одну цитату об Аврааме Линкольне. ChatGPT сперва сообщил мне, что это Толстой сказал о Диккенсе, потом попытался убедить меня, что это из Хея и Николея, а затем заявил, что такой цитаты вообще не существует. И только перелистав страницу за страницей 800-страничную биографию, удостоенную премии, я убедился: моя рукописная карточка была абсолютно верна [384] .

Вот какой труд мы должны быть готовы вложить… и от какого, как слишком многие думают, технологии способны нас избавить.

Я пишу это в то время, когда миллионы людей по всему миру доверились демагогам, когда нас захлестывают дезинформация и шум. Пожалуй, неудивительно, что в эпоху сложных проблем нас соблазняют простые решения и обольстительные ораторы.

По-моему, в этом и состоит трагедия Илона Маска, и именно поэтому ему уделено столько внимания в этой книге. Никогда не знаешь, что твой опыт однажды поможет тебе понять, но, после того что я видел своими глазами в American Apparel при Дове Чарни — столь же блестящем, но неуравновешенном человеке, — полагаю, я был хорошо подготовлен, чтобы уловить то, что явно упускают многие умные люди вокруг меня. Решение писать о такой выдающейся и значимой персоне в критическом ключе далось мне нелегко — в конце концов, еще в 2017 году я написал книгу о другом миллиардере, который потратил десять лет и десятки миллионов долларов, чтобы уничтожить неугодный ему таблоид [385] . Илон Маск — это не просто богатейший человек в мире с президентом в кармане и армией сторонников; так уж вышло, что он перенес свои заводы и бизнес в тот самый маленький городок, где я живу и где стоит мой книжный магазин. Он тонкокож и импульсивен. Он может доставить мне массу неприятностей.

У нас к тому же много общих друзей. Меня приглашали к нему домой. Я его поклонник. Было бы куда проще и безопаснее написать практически о ком угодно другом. Уверен, что немалая часть моих читателей с моей оценкой категорически не согласится.

Но ведь именно об этом мы и говорим, не так ли? Вы делаете то, что считаете правильным. Вы говорите правду так, как ее видите.

Это еще и напоминание: можно быть очень умным, очень могущественным и даже поистине гениальным, но это не покупает ни совесть, ни порядочность, ни счастье.

В «Размышлениях» есть интересный фрагмент, о котором я в последнее время много думаю. В нем Марк вспоминает, когда он стоял на возвышении и по-настоящему работал с толпой. Для человека, обычно столь сдержанного и мудрого, это наверняка был странный, но чарующий опыт. Но когда угар заигрывания с публикой прошел, его охватило чувство вины, ему было стыдно за сказанное. Он замечает, что аудитория не возмутилась, не заметила его грубых приемов. «Так, значит, и тебе стать глупцом?» — говорит он, бросая вызов собственным оправданиям и позволяя выбору повиснуть в воздухе [386] .