Чтение онлайн

— Рома?

Будто сверло вонзилось в переносицу. Прошило костяные пласты. Ад не был плантацией, по которой грешники тащили бочки с водой. Он был спальней старичка-историка. Комнатой, забрызганной багровым. Точно липкий гейзер бил в потолок. Едко пахло скотобойней, парным молоком и сырой говядиной. Потом и испражнениями. На постели, на ночнике, на гардинах и прикроватной тумбочке — повсюду кровь.

Саша не закричала. Стояла, пошатываясь, в проходе и глотала горький ком, но не справилась с тошнотой. Выблевала ресторанную еду на ковер. Картина вплавилась в сетчатку. Она видела, удирая по коридору и тамбуру, что они сделали с Ромой. Парень, целовавший ее, гладивший, проникавший в нее, был вывернут наизнанку. Голова как выпотрошенная тыква, и содержимое лежит между бедер. Розово-красная мякоть в рытвинах извилин. Кровяные сгустки стекают по обоям салатового цвета. Им понадобились минуты, чтобы разворотить его череп, покопаться в клейкой трясине мозгов.

Они забрали Ромину улыбку.

Саша вылетела на лестничную площадку, задыхаясь.

«Главное, не потеряй сознание», — увещевала Шура.

Внизу, в вестибюле, Саша различила неясные фигуры. Застыла, убеждая себя, что это тень от почтового ящика. Темнота хихикнула. Мертвецы выползли на свет.

Полуистлевший лилипут и старик. Вдоль их позвоночников в лохмотьях кожи торчали пластины из плотно подогнанных человеческих ребер. Лилипут нацепил под горло дополнительную челюсть. Он стучал по балясинам костью. Саша отпрянула. Старик ухмыльнулся. Вместо клыков он вставил в щербатый рот фаланги пальцев.

Саша тряхнула пакетом, и соль нарисовала черту поперек марша.

Заложные остановились. Они не войдут. Она не выйдет. Саша в ярости замахнулась упаковкой. Она хотела ошпарить тварей кристалликами, но пальцы упустили мешок. Он упал на лестницу, не навредив мертвецам.

Саша пошла вверх по ступенькам. Единственный маршрут для нее. Вцепилась в перила, затягивая себя на площадку.

Ее стерегли. Со звоном открылась затворка. Из подъездной печи высунулась гнилая лапа. Сухая, мумифицированная, похожая на труху в расползающейся желтой пленке. Сквозь мясо цвета испорченной солонины желтели гладкие кости. Лапа щелкнула ими, как кастаньетами. В оконце печи маячила морда старухи. Вращались красные зенки.

Когда-то дом похитил незадачливых медиумов, чтобы они служили ему. Обратил в упырей.

Саша отпрыгнула и ударила фонариком наотмашь. Тяжелый металлический корпус отбил атаку. Кости хрустнули, старуха гнусаво заверещала, закаркала в своей норе. Саша протиснулась на лестницу, успев щедро посолить ступеньки.

Лапа-из-печи хлопала по плитке. Саша подумала об аттракционах, где ты блуждаешь темными туннелями, а актеры в страшных костюмах выскакивают из-за углов. Но тут все было взаправду. И враг, и смерть.

Саша поднялась на свой этаж. Сюда они вселились в начале месяца, окрыленные.

Мама с папой в больнице. Там врачи и полиция, там они в безопасности. А дом убил как минимум четверых и жаждет продолжения.

Труп тети Светы пропал. Зато был другой труп. Он преграждал дорогу к квартире. Здоровенный метис, теперь побелевший до пепельного оттенка. Он стоял, поигрывая дубинкой из берцовой кости. Рыло источено червями, а из пасти топорщатся, как бивни, детские ребрышки.

Саша беззвучно всхлипнула и отгородилась солью. На дне пакета образовалась дыра, соль просыпалась. Саша побежала на последний этаж, прочь от смешка из тамбура.

Она осознавала, что бессмысленно стучать к соседям, звать на помощь. В доме из живых она одна. Нет резона и карабкаться по металлической лестнице, но что-то толкнуло в спину. Так было нужно. Таковы здешние правила.

Саша зажала в зубах пакет и взобралась на чердак.

Тут было жарко, как в парилке. Люк подсвечивал желтым, но вокруг его квадрата царила тьма. В этой черноте мерцало недоброе око чердачной линзы. Полыхало разрядами молний и гасло. По кровле маршировал дождь.

Саша включила фонарь. Луч, как рапира, прошил темень. Она сидела под скатом крыши. Вытянутое помещение заканчивалось пыльным оконцем. По сторонам высились деревянные опоры. Отмеренные ими закутки походили на стойла для лошадей. Пол был мягким, как дерн, усеян прелой соломой, зерном и колосками трав.

Саша нарисовала солью рамку вокруг люка и затворила его.

Спрятаться во мгле — вот шанс. Через несколько часов рассветет. Мама вернется из больницы. Позвонит в полицию. Мертвецы схоронятся под домом. А они съедут. Хоть в общежитие, хоть на вокзал. Лучше попрошайничать, чем сосуществовать с этими истлевшими медиумами…

Саша посветила в противоположную часть подвала. Луч прошелся по кладке пирамидального выступа. И провалился в черную скважину. Стена была разобрана. Кирпичи аккуратно вынуты, и за ними таилось не грозовое небо, а зияющая ниша. Девочка в дождевике, с фонарем и пакетом соли, побрела, загребая сандалиями сено. На откосах крыши набухала влага. По пятнам лишайника сновали жуки. Глянцевые панцири блестели.

Гипнотизируя, барабанил ливень.

«Соль-вода, соль-вода, не укусишь никогда».

Солома зашуршала. Саша крутнулась на носочках. Луч заскакал по подвалу. Конечно, оно скрывалось на чердаке. В тепле и мраке, среди мха и жуков. Запел одинокий сверчок. Саша, прошедшая за вечер через пустоши страны кошмаров, узнала, что это были цветочки по сравнению с истинным урожаем ужаса.

Оцепеневшая, она смотрела, как по лучу, по млечной тропинке, идет к ней новый фантом. Он перемещался на четвереньках. Лапы, опоясанные складками сала, неповоротливо отталкивались от пола. Брюхо волочилось в сене. Жир перекачивался на боках. По подбородку и щетинистому зобу струился гной.

Саша не понимала, как она до сих пор стоит на ногах. Почему не воет, выдирая волосы, царапая веки? Сколько понадобится страха, чтобы задуть свечу ее рассудка?

Заплывшие глазки борова лизнули девичью фигурку.

Яков Махонин собственной персоной, промышленник и покровитель спиритов. Но настоящим хозяином дома был не толстый Махонин. Хозяин ехал на нем, оседлав, как пони. Дохлого распухшего пони.

Ни полосатого свитера, ни шляпы, ни перчатки с лезвиями.

Кучер был сгустком мрака, его худющая тень отторгала свет. Тощие ноги обхватили круп Махонина. Они заканчивались на уровне голеней культями, острыми костяными ходулями. И ладони отсутствовали. Из предплечий росли пучками пальцы, отчего руки напоминали корневища коряг. Пальцы шевелились, словно крабы. Они держали поводья — бурые кишки Махонина. Внутренности соединяли тонкие руки и живот мертвеца.

Кучер гарцевал на живом трупе. И ехал, ехал, ехал к Саше. На темном и узком лице запылали глаза. Два маяка, они были то синими, то, мгновение спустя, оранжевыми. Как пламя газовой плиты.

Паралич продлил минуты Сашиной жизни. Швырни она пакет раньше и наверняка бы промахнулась. Но она совершила бросок, когда до всадника было метра три. Бумажный мешок угодил в лоб Махонина и взорвался белым облаком. Соль осыпала рыло. Промышленник взвизгнул, дернулся, как раненная лошадь. Кучер затанцевал в седле.

Саша пятью прыжками одолела чердак и ринулась в нишу. Ноги ощутили пустоту, но она, не задумываясь, съехала с кирпичного бортика. Полет в трехэтажную пропасть, и она избавлена от страданий.

Девушка приземлилась на бетон этажом ниже. Ушибла локоть, но не обратила на это внимания. Луч озарил комнатушку, душный склеп за тамбуром и чуланом. Он вытягивался влево коленчатой аркой. Вертикальный туннель уходил в темноту. Саша уже напружинилась, чтобы прыгнуть туда, но луч скользнул по металлу. В кирпич были вделаны скобы. Саша покрепче схватила фонарь, свесила ногу с пола. Перенесла на железку. Скоба заскрипела. Луч светил наискось. Саша сходила во мрак. Мимо еще одной пары арок с комнатами за ними. Мимо наслоений грязи и колючих ракушек. Скобы были липкими от грибка. Саша молилась Баку, чепрачному тапиру.