Чтение онлайн

И у него же в "Котловане" маленькая девочка выговаривает заветную мечту реального социализма:

"... убить всех плохих, а то хороших слишком мало..."

Эта мысль и сейчас горит в умах. И цела машина террора. Госбезопасность и атомная бомба - более надежных средств самоубийства народы не изобрели. Так вот, машина цела, и, конечно, есть кому переключить ее на прежнюю программу.

Нынешнее поколение советских людей не сумело вообразить жизнь без ГБ... Не завидую я тому, кто, случайно уцелев до глубокой старости, развернет через сколько-то лет первый том новой серии Мартиролога - не разорвет ли ему сердце усмешка горькая расстрелянного сына над струсившим отцом?

Июль 1995

МЕЛАНХОЛИК В СТОЛИЧНОЙ СУЕТЕ

Москва утопает в деньгах. Ну, не утопает, но волны денежных знаков доходят ей до колен. Деньги делаются - должно быть, из московского воздуха, - в бесчисленных особнячках, сверкающих свежими белилами и позолотой (а давно ли казалось, что они доживают последние дни; словно неутомимый стоматолог надел фарфоровые коронки на тысячу и один фундамент). Там под усиленной охраной дистрибьюторы играют на компьютерах, или брокеры превращают факсы в баксы - короче, совершаются непонятные чудеса... Где декламировали Шиллера, теперь обслуживают дилера... ждут киллера... листают Веллера... Тучи загадочных слов слетаются на запах свежих денег. В свою очередь, доллары превращаются в храм Христа Спасителя и другие добрые дела. Только ленивый рэкетир не рвется в спонсоры. Кстати, в журнале "Огонек" будто бы платят автору по доллару за строчку - и в журнале "Русская провинция" чуть ли не по двести за печатный лист - в общем, вдесятеро больше, чем в петербургских изданиях. И литературная жизнь, можно сказать, кипит.

В понедельник - обед на полтораста персон в Доме архитектора по случаю вручения премии Букера. На этот раз - впервые, по-моему, - знатную сумму вручили автору произведения действительно незаурядного - Георгию Владимову за роман "Генерал и его армия". Правда, это не совсем роман - скорее длинный рассказ, - но хорошо написанный, притом на тему, не всем безразличную... Ну, а еда была бесплатная, публика - избранная, речи - умеренно неуместные. Например, Станислав Рассадин с жаром уверял, что просто не представляет себе, кто и какими средствами мог бы повлиять на решения возглавляемого им жюри. А герой торжества заметил, что его соперники тоже недурно владеют пером, но у них еще все впереди: ведь они такие молодые (между тем в так называемом шорт-листе рядом с Владимовым значился Евгений Федоров - человек с опытом еще сталинских лагерей). Ну и так далее. Разошлись поздно.

А во вторник вручали Анти-Букеровскую премию Алексею Варламову за роман "Рождение". Жюри еще независимей букеровского (там и петербургские критики: Виктор Топоров и Михаил Золотоносов, и даже Мария Васильевна Розанова из Парижа), и премия больше - ровно на доллар, - а какой был обед и чьи это деньги - точно не скажу.

Во вторник же наиболее православные писатели угощались на приеме у Патриарха Всея Руси в Свято-Даниловом монастыре и вроде бы - по слухам остались довольны. А кого туда не позвали (академик Лихачев и разные другие) - собрались на форум деятелей культуры, и к ним приехал премьер-министр, - и помечтали вслух, как Чичиков с Маниловым: дескать, до чего было бы славно, ежели бы молодых музыкантов не забривали бы в солдаты, да ежели бы меценатам за их пожертвования в пользу искусства давать какую-нибудь скидку с налоговых выплат - "как в цивилизованных странах"... В кулуарах говорили о вечном и высоком: обязан ли интеллигент жить бедней всех? И отчего, интересно, культуре никак не удается смягчить нравы? Фазиль Искандер на последний вопрос ответил так: откуда мы знаем, что не удается? Вполне можно представить, что без, допустим, литературы или музыки мир выглядел бы еще ужасней... Обеда, кажется, не было.

В среду праздновали юбилей журнала "Знамя". Фазиль Искандер читал стихи, Тимур Кибиров - тоже, а Георгий Владимов, Владимир Войнович, Александр Кабаков отвечали на вопросы из зала. Вопросы были типа: ваши творческие планы? Планы у всех какие-то неопределенные. Дело было в Доме кино. Работали буфеты и бары.

В четверг... Но не довольно ли? В столице скучать некогда, вот и весь сказ, - поэтому там в моде исторический оптимизм, а беспокоиться о политических переменах в ближайшем будущем - это как бы дурной тон. Только Кибиров, перед тем как прочитать самое тревожное из старых своих стихотворений, позволил себе заметить, что тревога точит его и сейчас.

Впрочем, в одном разговоре мелькнул один сюжет... Начался он в Ленинграде. В конце семидесятых, в начале восьмидесятых подвизался тут человек под двумя фамилиями: некто К-в, он же П-в. Обе фамилии помню с тех пор - и зловещий над ними ореол, - а какая из них настоящая, какая литературный псевдоним - или не литературный, - точно не знаю. Он служил в Большом Доме - курировал, так это называлось, местную словесность: про помощи сексотов и техсредств наблюдал за поведением и творчеством незавербованных - кто чем дышит; если кислородом, то когда и как перекрыть; какие книжки сжечь из отобранных при обыске - тоже, наверное, приходилось решать ему, - да не вообразить всех обязанностей, но и это неважно; скромный труженик идейного сыска, вряд ли хуже других таких же. Вдруг выпустил книжку рассказов. Немедленно его приняли в Союз писателей. И очень скоро он отбыл в Москву. И - казалось отсюда - затерялся в толпе мастеров художественного слова. А теперь, через десяток лет, он возьми и объявись - где бы вы думали? В северных губерниях: баллотируется в Государственную Думу, независимый разведчик, защитник обездоленных.

Вполне допускаю, что этот К-в - или П-в?
– не худший из кандидатов. Допускаю даже, что и среди людей этой профессии встречаются лично порядочные в быту: ласковы с детьми, верны женам, не берут взяток. И в раскаянье поверю, хоть и скрепя сердце: мол, служил в этой организации, занимался такими делами - но искренне думал, что приношу пользу и поступаю нравственно; по невинности ума полагался на указания старших товарищей, - а не то чтобы нравились разные льготы и тайная власть. Наверное, и такие случаи возможны.

Однако бывает ли раскаяние без покаяния, и какая ему цена? А если человек не раскаивается ни в чем - зачем ему заклеивать важную страницу биографии? Разве что перед нами спецагент на спецзадании - тогда вопросов нет.

О, старый крот, как ты проворно роешь! Кого в епископы, кого в депутаты, кого в писатели - чем ночь темней, тем ярче звезды на невидимых миру погонах.

В столицах шум, гремят витии, а также бароны пируют, Андроны едут, - а из провинции доносится задумчивая частушка:

Надела платье синее

Так не будь разинею:

Оглянись вокруг себя

Не наслаждается ли кто-нибудь тобой?

Декабрь 1995

ПО КРУГУ, ПО КРУГУ

Каким бы одиноким не чувствовал себя человек, он все-таки не сойдет с ума и не махнет на жизнь рукой, пока перечитывает "Историю одного города" и "Капитанскую дочку" - от морока бессмыслицы, от густопсовой государственной лжи эти два сочинения помогают.

Щедрин, как многие считают, современней. Его книга на тридцать с чем-то лет ближе к нам и вдобавок написана в эпоху вроде нашей: когда обнажилась тщета либеральных мечтаний. Разумные, необходимые реформы доставляют власть негодяям, богатство - плутам, страдания - народу. Люди, оказывается, не хотят ни свободы, ни правды. Глупость и Страх раболепно жмутся поближе к Насилию и Произволу. Но "История одного города" написана о том, что Народ не виноват:

"Никто не станет отрицать, что это картина не лестная, но иною она не может и быть, потому что материалом для нее служит человек, которому с изумительным постоянством долбят голову и который, разумеется, не может прийти к другому результату, кроме ошеломления".

Тысячелетняя история без малейших проблесков правосознания - она-то как раз и оставляет шанс: если "снабдить людей настоящими якобы правами" - вдруг еще через тысячу лет или даже гораздо раньше они поумнеют и станут добрей?

Но история России остановилась, повернулась, пошла обратно - и пародия Щедрина, словно ему назло, превратилась в Апокалипсис. Не ведая, что творит, Щедрин предугадал главное: неизбежную победу партии ленинского типа - и разные подробности, вплоть до поворота рек и экологической катастрофы. Чеченская, скажем, война предсказана и ход ее разобран в главе "Войны за просвещение".

Однако именно теперь, когда почти все сбылось, в Щедрине легко опознается сентиментальный демократ: роль народных масс он понимал как чисто страдательную; так называемые простые люди - "людишки и сироты" - убивают друг друга будто бы не из ненависти, а от невежества и по многовековой привычке повиноваться безжалостным и бездарным градоначальникам: