Чтение онлайн

Агусванди говорил верно: первоначальный расцвет космополитизма, наступивший сразу же после цунами, минует вместе с эпохой НПО, – а радикальные приверженцы ислама уже пользуются плодами политических перемен. Это же обстоятельство тревожит и Фуада Джабали, проректора по учебной части в Джакартском государственном исламском университете. «Бедность распахивает окошко навстречу радикализму», – пояснил Джабали; особенно в местах, подобных Ачеху: успевших отведать изобилия – и утратить его, не вкусив досыта. Радикалы пользуются демократией, но рассматривают ее лишь как орудие западной гегемонии. «С точки зрения радикалов, правом голоса обладают не все – ибо нельзя, например, допускать продажного человека к управлению государственными делами. Поскольку общество, по мнению радикалов, кишит людьми нравственно растленными, только чистые сердцем должны управлять государством или голосовать».

Джабали поторопился сделать оговорку: столь избирательный взгляд на человечество скорее присущ мышлению жителей Среднего Востока, чем обитателей Юго-Восточной Азии. Снова вспоминается вопиющее различие, отмеченное антропологом Гиртцем: ислам, поглощающий в бурых пустынях Среднего Востока целую чужую культуру, – и тропический ислам, существующий на лоне пышной, благодатной природы, – культурный слой, не составивший насильственной замены индуизму и буддизму, но мирно легший поверх обоих – или рядом. Пускай Средний Восток имеет некую особую важность в глазах западной печати – хотя он и в самом деле исключительно важен: это родина пророка Мухаммеда и арабского языка, на котором написан Коран, – да только, рассуждая с точки зрения демографии, сердце ислама находится нынче на Индийском полуконтиненте и архипелагах Юго-Восточной Азии. Если демократия западного образца остается на Среднем Востоке крайне спорным вопросом и камнем преткновения – поскольку само слово «демократия» непроизвольно связывают с разгромленным Ираком и президентом Джорджем Бушем-старшим, то для таких южно– и юго-восточно-азиатских государств, как Индия и Индонезия, где живет полмиллиарда мусульман (арабский мир населяют лишь 300 млн мусульман), западная демократия – вне подозрений и превыше упреков. «В Индонезии, – сказал Джабали, выпускник медресе, – никакой политический деятель, ставящий исламское государство превыше демократического, заметной поддержки на выборах не найдет. Но, конечно, процентов пять избирателей поддерживают радикальные партии вроде Меджлиса индонезийских моджахеддинов [Собрания священных воинов] и Хизбут-Тахрира [Партии свободы], желающих создать халифат. Еще 10 % голосуют за то, чтобы ворам отсекали кисти рук». Демократия, которую Буш пытался навязать Ираку силой, мирно возникла и развивается в Индонезии без помощи Буша.

В Индонезии поразительно то, что мусульманские богословы без посторонних подсказок и намеков стали поборниками веротерпимости. Особенно это изумляет в Ачехе – наименее синкретической и оттого наиболее правоверной области архипелага. «Мы довольны своей жизнью, – сказал Саби. – Тут не Средний Восток, тут не воюют исключительно ради удовольствия воевать во имя Божие. Вера не должна выискивать себе врагов. У нас добрые отношения с индусами, буддистами, христианами и прочими. Просвещение, образование и благосостояние – не идеология! – вот что укрепляет веру. Саби посетовал: песантрен [66] (особо строгие медресе) сосредоточивают внимание на отличиях мусульман от иноверцев». Путешествуя по Индонезии поколение с лишним назад, В. С. Найпауль писал именно о таких школах: они всего лишь «учат нищих оставаться нищими». Находясь в Индонезии – год был 1981-й, – он замечает: исламу «…присущ исконный недостаток – недостаток, сказавшийся на всей исламской истории: это вероучение ставило политические вопросы, не предлагая никаких возможных решений – ни политических, ни практических. Оно предлагало только веру, и ничего иного. Оно предлагало только Пророка, способного уладить все, – однако Пророка уже не было на свете. Такой политический ислам порождал ярость и безвластие» [7].

Слова Найпауля бесспорно применимы к политическому исламу, процветающему на Среднем Востоке, – но в Индонезии после того, как Найпауль ее покинул, произошли заметные перемены. Песантрен, которые посещал Найпауль, существуют по-прежнему – однако в стране ныне имеется гораздо больше медресе, преподающих вероучение шире и мягче. «В Индонезии, – сказал мне Саби, – религия не бывает черно-белой, здесь у нее множество полутонов». Али-Аса Абу-Бакар, еще один исламский богослов, коллега Саби, работающий в том же учебном заведении, сообщил мне: Коран и Хадис, вне сомнения, остаются священными, однако «география позволяет Индонезии толковать веру на особый лад. Мусульмане Среднего Востока, – продолжил он, – одержимы воспоминаниями о славном прошлом – наше минувшее было иным, и нас не гнетет бремя подобной памяти». Он бегло перечислил имена женщин, обладавших немалой властью и общественным весом в эпоху Ачехского султаната – в XVII и XVIII вв.: Сафиат уд-Дин, Камалатсия, Инайятсия и т. д.

Можно вспомнить и бывшего индонезийского президента Абдуррахмана Вахида, известного как Гэс-Дур, – старейшину исламского плюрализма. Он родился в 1940 г. «Гэс» – почтительное мусульманское обращение, а «Дур» – ласковое уменьшительное имя от полного «Абдуррахман». Я беседовал с Гэс-Дуром в Джакарте. Офис его был анфиладой угрюмых темных комнат. На стульях, выстроившихся вдоль стен, сидели и спокойно курили посетители, ожидавшие приема. Безмолвными взмахами рук они указывали мне путь во внутреннее святилище. Гэс-Дур уже почти ослеп. Он сидел в полумраке, прикрыв глаза, облаченный в национальную расписную рубаху, и отрывисто барабанил пальцами по столу, точно по клавишам рояля. На Среднем Востоке, в очень похожей, столь же угрюмой обстановке, среди людей, куривших сигарету за сигаретой, я выслушал за долгие годы немало ругани, адресовавшейся Израилю и Западу. Но здесь была Индонезия, а Индонезия – совсем иное дело.

«Наши радикалы немногочисленны и слабы, – сказал Гэс-Дур. – Здешний радикализм испускает предсмертный вздох, – продолжил он, приподнимая веки для пущей выразительности. – Воинствующий ислам в чести на Среднем Востоке, но отнюдь не у нас. Только на Среднем Востоке религию обратили политикой. Хамас умеет лишь надрывать глотку. А дело делают евреи: они согласно и упорно трудятся, создавая будущее. – Гэс-Дур помолчал и продолжил: – Мы сродни туркам, а не арабам и не пакистанцам. В Пакистане ислам работает против национализма. Здесь же исламом утверждается и подтверждается национализм [светский], что, в свой черед, опирается на индусское и буддийское прошлое. Угроза государственного распада миновала. Индонезия – множество островов, составляющих единое государство. Ислам в Индонезии гибок и подвижен. Разумеется, Коран – священное писание, он незыблем; но ислам еще не завершил своего развития, он, если угодно, поныне беседует и сам с собою, и с другими религиями…» Так своеобразно говорил Гэс-Дур; так, вероятно, говорят передовые мыслители, проповедники и провидцы [67] .

Его наблюдения не были общими местами, хотя удивительно, как часто в течение месяца, что я провел на индонезийской земле, самые разные люди внезапно заявляли: нужны добрые отношения и с евреями, и с последователями других вероисповеданий. Индонезийцы задержали, судили и казнили террористов, которые взорвали дискотеку на острове Бали в 2002-м (погибло более 200 человек): это лишь укрепило индонезийскую демократическую систему, общество ничуть не возражало против того, чтобы трое негодяев получили по заслугам. Во время первого своего президентства Джордж Буш-отец объявлял войну терроризму, во время второго – призывал распространять свободу и демократию. Индонезия лучшим образом воплотила призывы Буша в жизнь – причем в той же последовательности. Правда, и Бушу, и его правительству оказалось некогда обратить на это внимание…

Сложная история индонезийского ислама – не менее запутанная, чем узоры на яванской ткани-батике, – не заканчивается человеколюбивыми словами Гэс-Дура. Великая мечеть в Банда-Ачехе (Месджид Райя Байтуррахман) как бы намекает на множество противоречий, присущих здешнему исламу. От шести ее поразительных, угольно-черных куполов и блистательно-белого фасада веет и Средним Востоком, и Юго-Восточной Азией. Мне припомнились царственные мечети Северной Индии, изукрашенные радостными цветочными узорами, прихотливыми орнаментами, сочетающими географически различные местные традиции. Суровая, воинственная мужественность мечетей, высящихся, например, в Египте и Северной Африке, – храмов, похожих на бастионы, – отсутствует начисто. В этом святилище шумно резвились дети, щебетали тропические птицы, а коленопреклоненные женщины в джибабах и белых, свободно ниспадающих мукеннах молились. Женщин было столько же, сколько и мужчин. В мечети окрестные обитатели могли собраться вместе. Фотографии документально подтверждают: во время стихийного бедствия усеянные обломками волны докатились до самых ступеней мечети. Все окружающие храм постройки и сооружения, включая водоем, в который глядятся верующие, чтобы настроить душу на молитвенный лад, восстановлены: деньгами помогла Саудовская Аравия. Консервативные и даже радикальные тенденции, свойственные Среднему Востоку, постепенно берут здесь верх – а мягкость и добросердечие, которыми отличается ислам Юго-Восточной Азии, упрямо не желают отступать.

Бесспорно, саудовские деньги и могущество впечатляют. Еще больше Индонезию впечатляют глобальные телевизионные сети, чьи центры находятся на Среднем Востоке, – Al Jazeera и другие. Их высокопрофессиональные, по-настоящему занимательные программы знакомят Индонезию со всеми главными течениями левоцентристской политической мысли – арабской и европейской – и со всеми больными политическими вопросами. Al Jazeera помогла кристаллизовать острую и длительную индонезийскую неприязнь к Бушу, а в начале 2009-го разжечь гнев, порожденный воздушным ударом, который Израиль нанес по сектору Газа. «В Индонезии, – сказал мне Агусванди, – Израиль проиграл словесную войну, идущую вокруг Газы», – благодаря тому, как эту войну представили на телевидении. Это нечто новое – поскольку Индонезия никогда не чувствовала себя униженной Израилем, подобно Египту или Сирии.

Сравните со всеобщим здешним безразличием к отчаянному положению мусульман-рохинджа, люто притесняемых военным режимом Бирмы – десятки тысяч рохинджа пересекли бенгальскую границу, ища убежища в Бангладеш, и ныне ютятся в грязнейших и беднейших беженских лагерях на свете. В феврале 2009-го, когда безжалостные таиландские военные отправили целые суда, набитые рохинджа, в открытое море, почти не снабдив изгнанников ни пищей, ни водой, и эти рохинджа добрались до ачинских берегов, мало кто счел нужным возмутиться – хотя нет ни малейшего сомнения в том, что мусульманам-рохинджа из араканских областей в Бирме пришлось неизмеримо тяжелее, чем палестинцам. Этому парадоксу значительно способствовали глобальные теле– и радиостанции, расположенные по берегам Персидского залива: радио и телевидение пришли ныне даже в самые глухие индонезийские деревушки. Они будут казаться населению все нужнее и важнее – и помогут сблизить индонезийские взгляды со средневосточными.

Играет свою роль и коммерческое воздушное сообщение, позволяющее 200 тыс. индонезийцам совершать ежегодное паломничество-хадж в Саудовскую Аравию – индонезийцы держат численное первенство среди 1,7 млн паломников, направляющихся в Мекку со всех концов мусульманского мира. Самолеты компании Yemenia Airways (Йеменские авиалинии) делают еженедельно четыре рейса в Индонезию, укрепляя старинные связи между Гадрамаутом в Йемене и Явой в Индонезии. Прошлые купеческие поколения, плывшие в Индонезию из Гадрамаута и Хиджаза, что в Саудовской Аравии, привносили суфийские влияния: веротерпимость и снисходительность. А нынешние влияния, привносимые с Аравийского полустрова и подкрепляемые деньгами ваххабитов – заказавших среди прочего перевод книги Гитлера «Майн кампф» на официальный индонезийский язык, Бахаса Индонезия, – сплошь и рядом выглядят отвратительными. Это, впрочем, тоже зовется глобализацией: средства массовой информации перемешивают различные школы мысли и уравнивают их, насаждая черно-белое, идеологизированное мышление, – а на сами средства массовой информации влияют сообщества заинтересованных и решительных лиц.