Чтение онлайн

– Чай вприглядку пила, было... Мать кусочек сахара на блюдечко положит вот такусенький, - а мы глядим на него и пьем... Сладко - куда там! А чтоб петушатина вприглядку... Лучше я его унесу от греха подальше.

Но Коля отломил вдруг петушиную ногу и стал есть. Тетка Соня испуганно взглянула на попа, а Федька подмигнул батюшке.

– О-хо-хо, - вздохнула тетка Соня.
– Он же, батюшка, у нас... Иной раз и не верится... Проснешься, думаешь: правда иль нет? Правда...

– К Господу дорог много, Софья Пантелеймоновна, - успокаивающе сказал батюшка и обратился к Федьке: - А ты что ж, Федор, в храм ни разу не зайдешь?

– И я говорю - иди! Говорю - в аду гореть будешь, пожалеешь тогда, что не ходил!
– вставила тетка Соня.

– Ты-то много ходишь, - огрызнулся Федька на мать.
– А я это... ада не боюсь... Я на зоне в чугунолитейном работал и на кислотном, меня этим делом не испугаешь.

– А что для тебя хуже, когда тело болит или когда душа?
– продолжал отец Михаил.

– Тело - что... Гвозди глотал... А душа, когда заноет, это у-у-у...

– Так тело-то твое в земле останется, а душа страдать пойдет... Души там страдают, души!

– Да?
– Федька опешил и задумался.

– Так что приди в храм-то, приди.

– Да вот еще беда, батюшка. Дерутся они у меня, смертным боем дерутся!
– В голосе тетки Сони появилась плачущая интонация.
– Может, ты им чего скажешь, батюшка, или сделаешь чего? Я вот помню, перед войной еще, маленькая была, а помню, два брата были, двойняшки: Колька один тоже, а другой Петька. Кукушкины! Дрались, ой, дрались! Прямой дорогой к брато-убийству шли. И позвала ихняя мать попа. Ну, батюшку... Тот стро-огий был, не в пример тебе, заходит, да с порога ка-ак гаркнет: "На колени!" Они так и повалились! Он с божницы икону снимает - Николая Угодника: "Целуйте!" Поцеловали. "А теперь целуйтесь!" Поцеловались. Кулаком им погрозил и ушел. Веришь, батюшка, после того пальцем не тронули друг дружку. Пальцем! Потом их на войне побило обоих...

Тетка Соня с надеждой взглянула на попа, перевела взгляд на сыновей.

Во все время ее рассказа отец Михаил сидел неподвижно, смотрел на свои смирно сложенные на столе руки. Он вздохнул и тихо заговорил, будто сам удивляясь рассказываемой истории:

– Жил очень давно, полторы тысячи лет назад, святой, Макарий Египетский. В пустыне жил, в пещере. Великой святости был человек. И услышал он во время молитвы голос: "Макарий! Ты еще не сравнялся в святости с двумя женщинами, которые живут в таком-то городе". Пошел Макарий в тот город, отыскал тех жен, стал спрашивать их. А они ему отвечают: "Мы грешны и живем в суетах мирских". Но преподобный не переставал вопрошать их, говоря: "Ради Бога, откройте мне ваши добрые дела!" Наконец сказали старцу женщины: "Нет в нас добрых дел, одним лишь не прогневляем мы Бога: с поступления нашего в супружество за двух братьев вот уже пятнадцать лет мы живем так мирно, что не только не заводили между собой ссоры и вражды, но и одна другой слова еще неприятного не сказали".

Батюшка замолк, поднял глаза и, улыбаясь, обвел всех взглядом:

– Вот как важна Богу мирная и согласная жизнь в семье...
– Он посмотрел на часы и поднялся.

Глянув из-за плеча в окно, где на улице мать провожала попа, суетливо семеня рядом и что-то рассказывая, Федька повернулся к брату и с усилием изобразил на лице улыбку:

– Давай мириться.

Он снял с божницы икону Николая Чудотворца, старую, в железном окладе, и громко поцеловал изображение святого.

– Целуй теперь ты. И будем как те бабушки жить.
– Федька протягивал икону к Колиному лицу, но тот не хотел, не мог ее поцеловать. Федька наступал. Глядя испуганно на икону, Коля попятился.

– Целуй, чего ты?.. Тезка ж твой! Чего боишься? А-а, боишься? А ты все равно целуй! Ну, целуй же, целуй, морда!
– заорал Федька и свободной правой рукой, вынеся ее из-за иконы, ударил Колю в лицо.

Коля опрокинулся на спину, Федька навалился сверху, уселся и стал с силой натирать Колино лицо железом оклада, размазывая слезы, сопли и кровь.

Коля лежал, не сопротивляясь, неподвижно и беззвучно.

Он зашевелился и заскулил жалобно и горько, только когда Федька ушел, громыхнув дверью. Убрав с лица иконку, Коля поднялся, всхлипывая, обтер ее на ходу о рубаху на груди, поставил ее на божницу и пошел к двери.

Всхлипывая и шмыгая носом, он вышел во двор, поднял с земли топор с неотмытой на лезвии петушиной кровью.

Федька стоял к нему спиной в уборной, не закрыв за собой дверь. Видя только его затылок, Коля направился к нему.

– Коль!
– окликнул его из-за спины материн встревоженный голос: - Далеко ты с топором-то?

Коля остановился.

– Дрова... колоть...
– глухо отозвался он, не оборачиваясь, и, размахнувшись что было сил, ухнул топором по колоде, намереваясь, видно, расколоть ее с одного раза.

Лезвие вошло глубоко, но колода колоться не собиралась.

Коля попытался выдернуть топор, но сил явно не хватало, и он дергал бессильно, словно прикованный к топору и к колоде. Тетка Соня обошла его, встала напротив и пристально посмотрела в лицо. Потом подняла глаза к небу, перекрестилась и прошептала:

– Пресвятая Богородица, Приснодева Мария, прости мою душу грешную!

В тот же день Федька уплыл на лодке в Мукомолово пьянствовать, и в тот же день тетка Соня решила. Решила, вошла вечером в хлев и остановилась в двери, прислонилась к косяку, глядя, как сноровисто доит младший ее сын корову, улыбнулась, подошла, пристроилась рядом на чурбачке, положила голову на его плечо. Коля повернулся, посмотрел удивленно и ласково. Тетка Соня улыбнулась усталыми, любящими глазами. И Коля улыбнулся в ответ, сказал тихо:

– Дедушка Амриддин говорит: "Рай находится под ногами ваших матерей".

– Правильно говорит, - согласилась тетка Соня.
– А мне отец Михаил наказал беречь тебя...

Коля удивленно покосился на мать.

– Как, говорю, беречь, батюшка?
– продолжала тетка Соня.
– Я, говорю, и так глаз ночами не смыкаю, слушаю, не крадется ли к нему Федька с ножиком... Возьмет и зарежет...

Коля улыбнулся:

– Не зарежет.

– Э-э, сынок, что боится он теперь тебя - это еще хуже. Со страху скорей зарежет. "Молись", - батюшка сказал. А больше ничего...

– Мам, а я сегодня твою прялку сделал!
– похвастался Коля, чтобы не говорить больше о неприятном.

– Руки у тебя золотые, сынок, - похвалила его тетка Соня.
– И голова светлая. И здоровьем Бог не обидел. В нашу породу ты, в коровинскую. А Федька - в отца, кровь дурная. А ведь все равно сын он мне! Пропащий человек, никудышный, а мне его от этого еще жальче! А пьянка эта проклятая, она ведь болезнь - так? По радио давеча тоже говорили - болезнь!
– Тетка Соня вздохнула. Потом набралась духа и сказала: - Знаешь, сынок, ты меня прости, но уезжать тебе отсюда надо...

Она хотя и решила, что скажет это, но не верила, что сможет, но смогла и сама удивилась, что смогла.

Коля перестал доить, руки его опустились.

– Ясное дело, сынок, мне с тобой и лучше, и легче, а с Федькой - горе одно. Да только ты без меня проживешь, а он - пропадет.

– Куда, мам, уезжать?
– тихо спросил Коля.

– К дяде твоему, к отцову брату. Помнишь дядю Юру? Хоть пятнадцать лет не разговариваем, приревновал твой отец его ко мне, так я сама поеду, упрошу. Он мастером на комбайновом. И на работу устроит, и квартира у них большая. Или в общежитии поселишься. В большом городе и с верой твоей легче будет затеряешься...