Чтение онлайн

– Если ты напишешь эту статью, я не подам тебе руки.

С колготками на шее я пристраиваюсь прямо на полу, напротив Лелика, зашнуровывающего высокие летные ботинки, и рассуждаю просто, без аффекта:

– Лелик, все, что ты говоришь, - ужасно: нам что, придется заниматься любовью, даже не пожав руки? Радость моя, это просто разврат какой-то! По тебе плачет полиция нравов. Что же касается генерала и статьи о нем, это тебя не касается. Я сама решаю, о ком мне писать и что.

Сто мужчин из ста в ответ на мое непослушание выставили бы меня за дверь и больше не открыли, но, судя по всему, Лелик относится к редкостному нынче классу настоящих мужиков. Принадлежность к этому реликту определяет прежде всего отношение к женщине, которой дозволено многое, но не все. Не путать с подкаблучниками! Так отцы взирают на забавы дочерей, даже поощряя эти забавы, но степень дозволенности контролируют строго.

Обычно мужчины этого круга имеют высокий социальный статус, и многие горизонты власти им открыты, но они никогда не вступят в схватку с женщиной, и даже не в силу благородства натуры, а исходя из постулата, что женщина слабей и, в общем, что с нее взять. Не к лицу мужчине всерьез тягаться с ребенком. По-моему, это их кредо.

Нет никакого противоречия в том, что слабые женщины зачастую управляют этими столпами мироздания. И в степени управления есть равновеликое заблуждение обеих сторон. Сесть на шею такому непросто. Но возможно. Главное, не забывать: мужчина - часть природы, причем дикая. Дрессуре поддается не на основе общих методик, а при индивидуальном подходе. Индивидуумов из реликтовой группы, у которых глаз замылен властью: "Я сказал - все прогнулись" - надо бить с пофигистской небрежностью к регалиям, внезапно и влет.

Лелик поднял ко мне лицо, и я увидела, что он смеется, подавшись вперед, легко потянул меня за колготки. Сожалеет об утраченной возможности?

– Вака, понимаешь, есть люди, которых просто надо гнать из авиации, пока они все не разворовали, не развратили подчиненных, не загубили все, что создано.

– Так не молчи, напиши рапорт командующему, кассету приложим...

– Вака, я офицер и кляузами не занимаюсь. И вообще, я не собираюсь объяснять женщине то, чего она никогда не сможет понять.

Я чувствовала себя лошадью на привязи, и колготки здесь ни при чем. Пока Лелик собирал планшет, я улучила время и сунула кассету в угол, под диван. Судя по колготкам, пол там не моют годами.

Мы вместе вышли из подъезда. Впервые при свете дня мне представилась возможность разглядеть летный гарнизон. Если сравнивать его с гарнизоном подводников, в котором я прожила значительную часть своей жизни, то различие лишь в приоритетах: здесь статус памятника имеет стоящий на постаменте списанный самолет. В нашем гарнизоне памятником была списанная субмарина. В остальном же - полная идентификация объектов: однояйцевые коробки пятиэтажек - типичный образец гарнизонного домостроения на всем Кольском полуострове. Нет даже минимального архитектурного изыска, и это при том, что до города, небольшого, но обладающего некими архитектурными традициями, всего несколько километров.

Естественно, при полном отсутствии в данной местности чего-либо впечатляющего мы с Леликом произвели фурор. Повсюду распахивались окна, дамы стекались на улицу, бойко занимали места на скамейках. Тронутая до глубины души, я готова была отвесить публике поклон. Совершенно непроизвольно подруги по разуму создали критическую ситуацию, идеально подходящую для тестирования мужика на прочность. Скажем так: способен ли кавалер пренебречь ради дамы сердца общественным мнением и с большой степенью вероятности отшить соперниц?

Оглядев собравшихся, я вытащила из сумочки носовой платок классическое средство мести - и приблизилась к Лелику; затем, привстав на цыпочки, тщательно потерла ажурным платочком его щеку.

Лелик, демонстрировавший прежде безукоризненное поведение, граничащее с полной слепотой, обнял меня.

"Ого!" - подумала я.

Но в этот миг мои уши уловили его шепот:

– Перебор, Вака, перебор.

Я играю в карты, я поняла, о чем он. Обидно, что он понял, о чем я. Сунула платок в карман и повернулась к партеру спиной, на языке сцены это означало "занавес". Мы двинулись к автобусной остановке.

– Лелик, - пожаловалась я, - мне страшно, кто-то влез сегодня в мою квартиру, все перевернул, приезжай, будешь меня охранять.

– Вакочка, - сказал он, - я знаю, ты девочка способная, особенно когда врешь. Я не могу бросить гарнизон. Не придумывай, приезжай сама, у тебя же есть ключ.

Болван стоеросовый! Вбил себе в голову, что я вру на каждом шагу. Да, я вру, но не так часто и не сейчас!

– Да не могу я приехать, меня Василий не пускает, - раздраженно возразила я.

– Кто это?

– Мой сын.

– У тебя есть сын?

Он смотрел на меня как на инопланетянку. Хотя что тут удивительного, я - половозрелая тетка и вполне могу иметь сына. Сейчас с его глаз спадет пелена: моя девственность нарушена не им. Позор моей семье! Что скажет мама?

– А ты решил, что я рожаю одних дочек?

Я дерзко уставилась на него. Конечно, мне доводилось слышать о подобных неандертальцах, коих пугают чужие дети, для них женщина с ребенком явление абсолютно аморальное. Такое впечатление, что они к процессу деторождения не имеют никакого отношения, но чтобы герой неба Лелик...

– Дочки?
– купился он, как первоклассник.

Это же эпатаж, всего лишь игра слов. Обидно: ложь в моих устах модифицируется в правду, правда - в ложь.

– Ага, детсадовская группа.

Мне надоел этот разговор, я разворачиваюсь и иду наперерез к приближающемуся автобусу.

А еще звезду героя повесил! Странно, о чем думают мужики, когда бросают семя? О том, что не взойдет, а если взойдет, то они ни при чем, при чем всегда только женщина. Это ведь они, гады, придумали обтекаемую формулу "земля родила". Родить-то она родила, а кто сеял? Садовники хреновы! Мои дети ему помешали! Ну, в смысле Василий.

Сильная, крепкая рука Лелика настигает мое плечо и притягивает к себе.

– Вака, я застрелюсь из-за тебя, - смеется он.

– Неужели ты окажешь мне такую честь? Неровным почерком в записке: "В моей смерти прошу винить Ваку Синицыну. И подпись: Лелик Власов", нараспев, словно стихи произношу я и смиренно добавляю: - Между прочим, сын Василий имеет свое мнение. Он очень строг. Боюсь, ты ему не понравишься.

– Я тоже боюсь, но буду стараться, Вака.

От его слов, таких простых и понятных, защипало в глазах.

Торопливо кивнув Лелику, я зашла в автобус и намеренно села у противоположного от остановки окна. Все время, пока автобус стоял и пассажиры заполняли салон, я разглядывала сопки и тетку в малиновой шляпе. Автобус тронулся, я обернулась и не увидела его лица. Точкой маячила его удаляющаяся фигура.

По дороге в редакцию я заехала к местному Кулибину, глухонемому Валерке. Несколько лет назад, когда я вела репортаж из школы для глухонемых детей, подо мной треснул каблук. Реанимировать его взялся старшеклассник Валерка. Делал он это очень естественно, без всякого напряга. С тех пор, как, впрочем, его одноклассники и администрация школы, я зову его "Кулибин".