Чтение онлайн

Может, это было слишком смело. Упс.

Он прочищает горло и встает со стула, резко и сдержанно. Ткань его идеально сшитых черных брюк плавно скользит, когда он подходит к нам. Его темно-синяя рубашка обтягивает бицепсы, верхняя пуговица расстегнута у горла. Он выглядит красиво, слишком красиво, это просто несправедливо. Но, честно говоря? Мне он больше нравится в спортивных штанах. Я представляю его таким, мечтая увидеть его снова таким расслабленным.

Если бы только.

Он раздает бумаги классу, передавая их по рядам учеников, и я понимаю, что пропустила все, что он сказал. Когда стопка доходит до меня, я беру одну и передаю остальные Сал. Стихотворение. Здорово. Я толкаю Сал, сидящую рядом со мной, которая яростно пишет SMS на своем телефоне, спрятанном под партой.

Я шепчу.

— Что мы должны делать?

Она не поднимает головы.

— Читай. Подчеркивай все, что бросается в глаза.

О, ладно. Довольно просто.

Я опускаю глаза на бумагу перед собой и читаю заголовок: «То, о чем мы не смеем говорить», автор Генри Лоусон. У меня перехватывает дыхание, затылок покрывается мурашками. Может, я слишком много в это вкладываю, но что-то в этом…

Я начинаю читать.

Поля осенью все еще светлы, и солнце струится над ними,

Но мы склоняем головы, гоним тоску – из-за масок, что носим повсюду.

Мы киваем, смеемся, играем в людей, уверяя, что у нас все в порядке,

А в сердце трещины, сердце рвется от слов, что нельзя произнести.

Я перечитываю строки, вбивая их в память гвоздями. Они вплетаются в меня, как крючья. Маски, что мы носим. Строки кажутся личными, проникая в трещины моего тщательно контролируемого мира.

Есть старая любовь, преданная ради новой, есть свет далеких дней, что угас.

Есть жестокая ложь, за которую мы платим, и о которой не должен узнать никто.

Мы идем по жизни с мертвым лицом, притворяясь, что все хорошо,

А сердце ломается, умирает, от того, что нельзя сказать.

Это прекрасно, в душераздирающем смысле.

Мы видим гордость в чужой груди, а там сердце разрывается в тайне.

Мир был бы добрее, были бы сердца людей обнажены.

Мы живем, мы делим живую ложь, мы твердим, что у нас все в порядке,

Пока годы не точат нам сердце, тем, что нельзя признать.

Мы кланяемся пыльным святыням, или храмам далекого Востока,

Мы пьем за догмы, древние, как мир, с гробами, стоящими рядом с пиром.

Мы боремся с этим, мы терпим, мы держим, и выглядим будто бы стойко.

Но лучшие умирают с разбитым сердцем, от того, чего не могут сказать.

У меня мурашки по коже. Впервые в жизни я получаю удовольствие от чтения стиха. Слова на странице оживают, вытягивая из меня самые сокровенные мысли и чувства, обнажая их. Это очень сильное ощущение. Я перечитываю стихотворение снова и снова, подчеркивая и отмечая звездочками самые близкие мне фразы, те, которые больше всего бросаются в глаза.

Мы живем, мы делим живую ложь, мы твердим, что у нас все в порядке...

Вот это. Это отражает то, что я чувствую, проходя жизнь по канату, с натянутой улыбкой на губах, играя роль, которую от меня ожидают. Заставляя себя соответствовать ожиданиям, возложенных на мои плечи, слишком тяжелых, чтобы кто-то мог их вынести. Иногда я думаю, что было бы проще просто... не делать этого. Но потом все равно делаю. Я снова встаю, встречаю новый день и продолжаю двигаться вперед.

Потому что знаю, что однажды все станет лучше. Однажды я буду с нетерпением ждать утра. По крайней мере, надеюсь, что это правда.

Звонок вырывает меня из раздумий. Я поднимаю глаза и вижу, что Сал все еще держит в руках свой телефон. На странице перед ней ни одной строчки. Она выглядит взволнованной, ее нога беспокойно подпрыгивает под партой, телефон все еще крепко сжат в руке, пальцы побелели.

— Эй, ты в порядке? — я говорю тихо, не желая привлекать к нам внимание.

— В порядке. Просто Джейс... ведет себя как Джейс, — она небрежно закатывает глаза, надевая маску. Я вижу сквозь нее. Я слишком хорошо ее знаю, но не обращаю на это внимания. Она расскажет мне больше, когда будет готова.

Я обнимаю ее, крепко прижимая к себе.

— Ладно, я здесь, если тебе нужно выговориться.

Она улыбается, прежде чем уйти на следующий урок, оставив меня одну.

Мистер Хейс прочищает горло в передней части класса. Когда я поворачиваюсь в его сторону, его темные, мрачные глаза встречаются с моими.

— Что ты думаешь о стихотворении?

— Оно было... тяжелым, — говорю я, выдыхая долго и медленно. Не знаю, сколько ему рассказать, насколько честно выразить свои чувства.

— Ммм... — он задумчиво кивает, — Согласен. Я думал, что ты найдешь утешение в этих строках. Не все могут понять это, но те, кто понимает, часто имеют такое же самосознание в глазах, — его взгляд задерживается на мне. — Как и ты.

Что-то шевелится в моей груди.

— А ты? — робко спрашиваю я, едва слышным шепотом.

— Да, — говорит он, теперь уже более мягким голосом. — Я понимаю. Не зря это мое любимое стихотворение, — на его губах появляется намек на улыбку, и на щеке снова появляется эта проклятая ямочка. Он меня убивает.

Мы стоим в тишине, которая кажется минутами, но, скорее всего, длится гораздо меньше.

— Кстати, я показал твой рисунок моей подруге Эвелин. Той, у которой галерея.

У меня переворачивается желудок.

— Она была впечатлена, как я и ожидал.

От похвалы у меня горят щеки, и я знаю, что краснею, как рак.

— Она сказала, что хотела бы с тобой познакомиться. В эти выходные у нее будет мероприятие в галерее. В субботу вечером. Вход с 18 лет, — он делает паузу, пристально глядя на меня.