Чтение онлайн

Разумеется, Джиллиан в ярости от нововведения. Чтобы ее задобрить, я вынуждена ходить на цыпочках и притворяться, что меня здесь на самом деле нет. Огромное количество моего времени уходит на задабривание Джиллиан. А вот Патриция (она уже подросток!) не тратит на это ни секунды. Правда, Патриция уже находится в совершенно ином пространственно-временном континууме, чем все мы (если это значит быть подростком, тогда я не хочу им быть!).

— РУБИ!!!

Похоже, он не отстанет. Я воровато приглаживаю покрывало. Лежать на застеленных кроватях — вопиющее нарушение установленных Банти правил. Мне кажется, она стала бы гораздо счастливей, если бы мы вообще не пользовались кроватями. По утрам ей не терпится вышвырнуть нас из постелей — она рывком отдергивает занавески и выковыривает нас из-под одеял, чтобы как можно скорей стереть отпечатки наших теплых тел на простынях, словно искореняя некое причудливое проявление детской жестокости.

В нашей спальне (Джиллиан никогда не использует местоимение множественного числа — она всегда подчеркнуто говорит «моя спальня», словно я иначе забуду) на полу ковер, на обоях вьются по трельяжам розовые розы, и еще стоит узкий дубовый гардероб, в котором пахнет как в старых чемоданах. Самый важный предмет обстановки — туалетный столик в форме боба, или просто «бобик»; по низу он украшен оборкой из той же материи, что и занавески. Его Джиллиан тоже считает своим, хотя покупали его для «нас», вместе с покрывалами, когда я переехала в эту комнату. Одна из (многочисленных) причин, почему Джиллиан так злится из-за моего переезда, — я до сих пор хожу во сне, и она по-настоящему боится, что я могу ночью подойти к ней, беззащитной, и сделать какую-нибудь гадость. Ха! Если б только я и вправду могла!

Я проверяю свое лицо в зеркале туалетного столика — не выдает ли оно меня виноватым видом. Не только из-за покрывала — кто знает, что еще я могла сделать не так? Заранее никогда не скажешь. Джордж и Банти поддерживают обширный свод разнообразных неписаных правил; иногда мне кажется, что у нас в доме действует ячейка некоего тайного общества, не менее сложного, чем масонское. Впрочем, правила Джорджа и правила Банти не всегда согласуются между собой — специально для того, чтобы усложнить жизнь их бедным детям. Некоторые правила хорошо известны, другие — хуже, и я постоянно попадаю в ловушки менее известных. Они открываются мне лишь случайно — вот только вчера я узнала, что девочкам нельзя сидеть положив ногу на ногу (Джордж) и что лейбористская партия еще опасней католической церкви (Банти).

— Руби! Иди вниз и помоги матери!

Бьюсь об заклад: последнее, в чем сейчас нуждается мать, — это моя помощь. Я очень неохотно спускаюсь вниз по лестнице — особенно сложно дается последний пролет, где обычно собираются самые воинственные духи и строят заговоры с целью возвращения на этот свет. В Лавке поскуливают щенки и сопят во сне котята, а под этим слоем звуков лежит еще один, приглушенный, — призраки готовятся к празднествам. Мы доживаем Над Лавкой последние дни: Банти уже присмотрела «миленький домик» в одном из диких, неизведанных пригородов — Эйкоме — и смерть Джиллиан, непосредственная причина Великого (и подлинно ужасного) Пожара в Лавке, сильно ускоряет наш переезд. Так что смерть Джиллиан — отчасти и благо для Банти. И для меня: ведь столик-бобик, хоть и слегка закопченный, достанется мне в единоличное пользование.

Я притормаживаю у кухонной двери и прислушиваюсь, прежде чем войти. Кажется, все достаточно мирно. Из-за пантомимы очень важно, чтобы все были в хорошем настроении. Мне приходилось бывать на всяких вылазках с Джорджем и Банти, когда они ссорятся, и поверьте мне, это чрезвычайно неприятно. То, что мы вообще идем на пантомиму в канун Рождества, несколько странно. Обычно мы ходим в январе, но на этот раз, кажется, Банти вбила себе в голову, что пойти на премьеру, то есть в канун Рождества, гораздо шикарней. Так что на самом деле Джиллиан погибла из-за нее.

Я осторожно открываю дверь. Кажется, что на кухне тепло, но меня не обманешь. Иней сверкает повсюду — на новой стиральной машине «Инглиш электрик», на жужжащем холодильнике и на миксере «Кенвуд шеф». Я почти вижу, как расходятся волны густого, холодного дыма от Банти и Джорджа — двух ледяных фигур, повелителей царства Над Лавкой.

— Ну-ка помоги матери.

Джордж явно говорит это лишь для того, чтобы кем-то покомандовать, — Банти помыкать собой не дает, так что Джордж решает применить силу к наиболее беззащитному члену семьи, ко мне. С тех самых пор, как меня вернули из загадочной ссылки в Дьюсбери, я в этом доме играю роль козла отпущения. По застывшему лицу Банти очень хорошо видно, что она прекрасно обходится без посторонней помощи, большое спасибо. Она стоит у раковины и чистит картошку — с демонической яростью: каждый сустав, каждая связка в теле натянуты и вибрируют от злости. (Иногда я пытаюсь представить себе Банти ребенком, но почему-то каждый раз это упражнение повергает меня в невыносимую печаль — см. Сноску (vi).) Водовороты неприкрытого чувства вскипают и разбиваются у нее на лице. Едкие электрические искры летят с концов белокурых, как у младенца, волос. Судя по всему, между Банти и Джорджем идет битва не на жизнь, а на смерть, — мы подозреваем, что это имеет какое-то отношение к Блуднице.

Джордж сидит за кухонным столиком, стряхивая с усов обледенелый дождь, как собака. Интересно, думаю я, куда это он выходил. В это время дня он должен быть в Лавке. Может, покупал нам всем рождественские подарки в последнюю минуту. А может, тайно встречался с Блудницей. Она — новое явление в нашей семейной жизни. О ней упоминает только Банти, а Джордж ведет себя так, словно ничего подобного не существует на свете и все это лишь порождение чересчур богатой фантазии Банти. Вот, например, типичный диалог с упоминанием Блудницы:

Банти (Джорджу). Ты знаешь вообще, сколько времени? Где ты был? (Молчание.) У своей Блудницы, надо полагать?

Джордж (уничтожающе). Не выдумывай. Я ходил в «Чашу пунша» выпить по пинте с Уолтером.

Банти. Не знаю, что она в тебе нашла! Точно не внешность — и точно не деньги! Может, ты ей платишь?

Джордж (мягко). Ты случайно не видела сегодняшнюю «Ивнинг пресс»?

Мы, невинные создания, не очень хорошо представляем себе, что такое Блудница, хотя точно знаем — это что-то очень плохое. Патриция говорит, что Блудница — то же самое, что Иезавель, но так зовут соседскую кошку, и я окончательно запутываюсь.

Лицо у Джорджа мокрое и холодное, как кухонное окно. Он устраивает целое представление, надевая шлепанцы и раскуривая сигарету, чтобы казалось, что он очень занят. Джордж занимает много места. Банти все время твердит, что Над Лавкой слишком тесно (обычно в той же фразе упоминается «миленький домик в пригороде»), но, по-моему, это в основном из-за Джорджа. Кажется, что Над Лавкой и правда очень тесно, но, по-моему, это иллюзия. Патриция в последнее время почти не выходит из спальни, а Нелл занимает даже меньший объем, чем призраки.

Может, будет лучше, если кто-нибудь из них двоих, Банти или Джордж, насовсем поселится в Лавке, — Банти пропихивала бы Джорджу еду по коридору, а он взамен передавал бы ей грязное белье на стирку.

— Бант, а нельзя ли мне чайку?

Джордж старательно подражает манере, в которой, как ему кажется, беседуют счастливо женатые пары. Он часто это делает, когда Банти в плохом (во всяком случае, в худшем, чем обычно) настроении. У него выходит так фальшиво, что Банти только злится еще больше. Если все мы это видим, почему этого не видит Джордж? Банти бросает чистить картошку, вытирает руки и шумно вздыхает. Она ставит чайник на плиту и зажигает газ. Выражение лица у нее при этом точно как у Девы Марии, стоящей у подножия креста на картине в католической церкви, куда меня недавно привела Кейтлин Горман, моя новая подруга. (Никто, даже Патриция, не знает, что я там была!) Мне не понравилось — сплошные каплющие кровью сердца и изображения людей, делающих разные ужасные вещи с другими людьми. Банти понравилось бы, сумей она перебороть свое недоверие к католицизму.

— Этим и девочка может заняться. — Джордж указывает на брошенную в раковине картошку.

— Нет, не может, — огрызается Банти (к большому облегчению «девочки»).

Банти всем видом говорит, что будет защищать свою картофелечистку до последнего клубня. Она отводит волосы со лба извечным жестом страдалицы. Женская доля тяжела, и Банти костьми ляжет, но не допустит, чтобы у нее отобрали ореол мученицы. В кухне идет титаническая борьба двух воль, и я в ней лишь беспомощная пешка. Джордж как будто хочет устроить серьезный скандал, но каждый раз идет на попятную, поскольку в глубине души не готов к последствиям. Джордж попал в немилость у Банти в тот день, когда мы открыли первое окошечко предрождественского календаря (точнее, когда Джиллиан его открыла, как она делает почти каждый день; Патриция обошла эту проблему, изготовив свой личный календарь из коробки от кукурузных хлопьев). Я ни с кем не обсуждаю новую фазу холодной войны между родителями (больше похожую на ледниковый период); впрочем, мы с Джиллиан вообще редко что-либо обсуждаем — обычно она орет, а я ее игнорирую. Патриция, вступив в подростковый возраст, совсем перестала с кем-либо общаться. К тому же у меня в запасе нет нужных слов — пройдет еще несколько лет, прежде чем мой словарь станет достаточно богат.