Чтение онлайн

Банти неохотно устраивает мне день рождения, чтобы утешить за фиаско с математикой. Нельзя сказать, что праздник безусловно удался: девочка по имени Ванесса объедается сэндвичами с сардинами, и потом ее рвет фонтаном, и еще во время твиста, которому мы предавались с жаром, кто-то разбил настольную лампу. Зато деньрожденный торт имеет огромный успех. Небывалое дело, он куплен в магазине: Банти всегда сама печет наши деньрожденные торты, щедро замазывая дефекты масляным кремом и утыкивая торт свечками, так что он становится похож на ежа-мученика, но в этом году она взбунтовалась. В отличие от выпечки Банти, торт из кондитерской Терри — само совершенство. Хрустящая, белая, как лебединое крыло, глазурь сформована в завитки, волны и перья снега, а сверху украшена изящными розовыми сахарными розами. Но стоит ли он того, что Джордж помчался его покупать в последнюю минуту, в субботу, ругаясь так, что поморщилась даже Патриция? Стоит ли он того, что Банти опять «нехорошо» и она кричит на Патрицию: «Ты не моя дочь!», на что Патриция отвечает «и слава богу» и уходит из дома — всего за несколько минут до того, как должна была руководить мною и приглашенными гостями в нашей первой игре «Шарады»? Поздно ночью я слышу, как она возвращается, топая, вверх по лестнице, отчего Рэгз начинает лаять, а Нелл — что-то кричать во сне. Я оставила Патриции кусок деньрожденного торта — положила на подушку, несмотря на строжайший наказ Банти, что кормить Патрицию в нашем доме отныне запрещено.

Думаю, будь воля Банти, вообще никто из нас больше ничего не ел бы. «Я уже без сил», — устало провозглашает она, приготовив пудинг с мясом и почками (из коробочки, марки «Фрей Бентос»). Дальнейшее ухудшение состояния знаменуется у нее тем, что она томно возлежит (подобно Элизабет Баррет [30] ) на плюш-мокетовом диване в гостиной. Она заявляет, что «с нее хватит», но не говорит, чего именно. Может быть, Джорджа. Эту депрессию уравновешивает необычно радужный настрой Патриции, вызванный, по ее словам, богемными радостями секса, который сейчас открывают для себя они с Говардом. Из-за этого нового хобби Патриция совсем забрасывает подготовку к экзаменам на аттестат зрелости и благополучно проваливает их все.

Банти чуть-чуть оживает в масленичный вторник — день, если верить моему календарю, «пиршеств и веселья». В нашем доме, однако, никакого веселья не наблюдается — во всяком случае, после того, как Банти шмякает пятый блинчик об стену кухни, вместо того чтобы аккуратно перевернуть на сковородке. Блинчик на несколько секунд прилипает к стене, а потом медленно отлипает и превращается в бесформенный ком на полу, словно кадр из фильма ужасов («Блины-убийцы!»).

— Что ж, — говорит Патриция, приклеив на лицо улыбку Банти, — я уже почти наелась, а ты, Руби?

— Да-да, — бормочу я, и мы быстро выскальзываем из кухни — до того, как сковородка просвистит в воздухе, метя в голову Джорджа.

В «пепельную среду» в воздухе разлит вполне подобающий этому дню покаянный настрой, но мы знаем, что надолго его не хватит. Наступление Великого поста знаменует также начало упадка Нелл: после блинной катастрофы она окончательно слегла и не встанет даже в понедельник Светлой седмицы. Где-то в середине поста, на Материнское воскресенье, [31] Банти демонстрирует циничное отсутствие материнских чувств тем, что запирает двери, — и Патриция не может, как обычно, вернуться крадучись в три часа ночи. Но Патриция не теряется — она встает под окнами, выкрикивая: «Проклятые буржуазные свиньи! Банти Леннокс, тебя первой поставят к стенке, когда придет революция!» Крики далеко разносятся в ночном воздухе тихого пригорода и, что неудивительно, вызывают большое недовольство соседей. По-моему, Патриция наслаждается происходящим и едва ли не обижается на меня, когда я бросаю ей собственный ключ от двери.

Мне же накануне Страстной пятницы приходится пройти через травмирующий визит к зубному врачу, доктору Джеффри, и расстаться с тремя, доселе бережно хранимыми, молочными зубами — я цеплялась за них, пока могла. Возможно, мне не хочется прощаться с детством. (А с другой стороны, может быть, и хочется.) Патриция очень добрая — она дает мне в обмен на зубы три шестипенсовика и ведет меня в кофейню «Акрополь» знакомиться с Говардом. Трудно поверить, что этот неловкий, длинный и тощий юнец, усыпанный прыщами, возводит ее к тем высотам страсти, о которых Патриция рапортует мне каждое воскресное утро, пока я лежу на своем невинном ложе и слушаю по радио программу «Легкий бит».

В пасхальные выходные дом наводняется гостями — они пришли попрощаться с Нелл, которая вот-вот решит, что «с нее хватит» жизни. От этой репетиции поминок у нас, помимо прочего, образуется куча пасхальных яиц. Приходят тетя Глэдис, дядя Клиффорд и Адриан, а также тетя Бэбс (одна, слава богу) и дядя Тед. Адриан уже совсем взрослый (ему двадцать лет), но по-прежнему живет дома. Он только начал работать учеником парикмахера. Он очень полезный гость — накрывает стол для чая и спрашивает у Банти: «Хотите, я буду мамочкой?» [32] Банти в шоке — впервые в жизни ей кто-то предложил поменяться ролями (видно, что это предложение для нее чрезвычайно заманчиво). Дядя Тед за спиной у Адриана подмигивает Джорджу, кладет руку на бедро и делает два-три жеманных шажка. Джордж гогочет, но когда дядя Клиффорд спрашивает, над чем он смеется, он лишь беспомощно мотает головой. Адриан привез свою собаку — робкого жесткошерстного терьера, которого Рэгз пытается разодрать в клочки.

Дядя Тед объявляет всем собравшимся, что наконец обручился со своей постоянной подругой Сандрой. Джордж спрашивает: «По залету?» — и все женщины сердито кричат: «Джордж!» Банти мгновенно переходит к делу и спрашивает, кто будет подружками невесты, а тетя Бэбс сидит молча, с самодовольным видом, потому что на ее близняшек в этой роли большой спрос. Даже я вынуждена признать, что они будут лучше смотреться на свадьбе, чем мы с Патрицией: мы неуклюжие, сутулые по сравнению с Дейзи и Розой. Они не приехали проститься с бабушкой — слишком заняты подготовкой к экзаменам на аттестат зрелости. Им уже пятнадцать лет, шестнадцатый, и я их давно не видела. Патриции — семнадцатый год. Она любит Говарда, «Кампанию за ядерное разоружение» и Битлов — они сменили Элвиса в наших непостоянных сердцах. (Патриция содрала со стены в своей комнате все фотографии Элвиса — черно-белые, где он прекрасен до слез, — и заменила бодрыми ухмылками ливерпульской четверки. Бедный Элвис.) Патриция умудряется за четверть часа нахамить всем — двум тетям, двум дядям, кузену и даже собаке (насколько я помню, это связано с предложением вступить в Коммунистическую партию), и я получаю три лишних пасхальных яйца: все так сердиты на Патрицию, что ее яйца достаются мне. Но какая польза человеку, если он приобретет три пасхальных яйца, а сестру свою потеряет?

Джордж, дядя Тед и дядя Клиффорд собираются на кухне вокруг принесенной Тедом бутылки виски и с головой уходят в обсуждение животрепещущих тем: 1) следует ли Джорджу построить патио на заднем дворе, 2) манеры нашей новой соседки миссис Ропер кормить грудью своего младенца в оранжерее, смежной с нашим двором, исторгая у зрителей крики «черт побери», в которых восхищение смешано с отвращением, и 3) как лучше всего ехать отсюда до Скотч-Корнер.

Я сбегаю наверх, чтобы оказаться подальше от этих взрослых разговоров, но в спальне у Нелл меня подстерегает еще более неприятная сцена. Банти, тетя Глэдис и Нелл (которой некуда деваться) рассматривают омерзительный стриптиз «только для женщин» в исполнении тети Бэбс. Она движется, как статуя на вращающемся помосте, и, оказавшись лицом к зрителям, заворачивает кверху темно-синий кардиган и белую блузку. Мы видим: с одной стороны — большую, отвисшую грудь зрелой женщины, а с другой — ничего, кроме сморщенной кожи и мешанины шрамов. Банти и тетя Глэдис втягивают воздух, сложив рты в трубочку, как рыбы на суше, а Нелл тихо стонет. Я быстро выхожу. Я еще даже не обзавелась грудью — и тем более не думала о том, что можно ее потерять. Я сижу на лестнице, просовывая шоколадные драже из пасхального яйца в дырки от выдранных зубов. Потом мне становится скучно, я отыскиваю Патрицию и вручаю ей пасхальные яйца, которые принадлежат ей по праву.

Наши новые соседи — мистер Ропер, миссис Ропер и их дети, Кристина, Кеннет и Малыш Дэвид. Мистер Ропер — его зовут Клайв — бывший майор Королевских военно-воздушных сил, а ныне работает каким-то начальником на Британской железной дороге. Именно о таком мужчине всю жизнь мечтала моя мать. И действительно, после Нового года, когда Роперы въезжают в соседний с нами дом, Банти находится в фазе упадка и осыпает Джорджа градом замечаний вроде «Почему ты не можешь быть хоть немножко похож на Клайва Ропера?». Эти шпильки иссякают, когда в состоянии Банти намечается подъем, — где-то в районе Пятидесятницы. Банти уже не хочет, чтобы Джордж стал копией соседа, — она собирается наложить лапы на оригинал.

Я дружу с Кристиной Ропер только потому, что она рядом — от нее никуда не деться. Она годом старше меня и очень любит командовать — в каком-то смысле она больше похожа на Джиллиан, чем сама Джиллиан, с той только разницей, что Кристина очень некрасива, а Джиллиан была хорошенькая (хотя я готова это признать только теперь, после ее смерти). Кеннет младше меня на два года, и он словно экстракт из всех мальчишек, которые когда-либо существовали, эталонная модель, от сползших носков до полуобсосанной карамельки в кармане. Он противный, но безвредный. В отличие от Малыша Дэвида, у которого непрестанно капает изо всех отверстий, а лицо постоянно красное — либо от крика, либо оттого, что он «делает по-большому», если пользоваться отвратительной терминологией миссис Ропер. Миссис Ропер (Гарриет) — не из тех женщин, с которыми обычно дружит моя мать. Она больше похожа на военного майора, чем ее муж, — крупная, ширококостная, худая женщина с уверенным видом, очень громогласная и очень ярко выраженная англичанка. Так и ждешь, что она пороется в (вечно неубранном) доме и достанет ракетку для игры в лакросс или хлыстик для верховой езды, — но вместо этого она достает неаппетитного Малыша Дэвида или его неизменный атрибут — молочную грудь, покрытую синими венами и оттого похожую на выпуклую карту речного бассейна.

Это зрелище одновременно притягивает и внушает отвращение. Я первый раз в жизни вижу, как кормят грудью (у нас в семье это не принято). Кроме того, эта грудь неприятно контрастирует с уже совершенно плоской грудной клеткой тети Бэбс, которая лежит, бледней своей простыни, на койке в больнице в Лидсе, куда мы с Банти как-то в субботу едем по дешевым билетам с дневным возвратом (Патриция остается дома — голодать за Индию).

Незадолго до того я впервые вижу Банти с мистером Ропером. Мы с Банти зашли в автолавку «Коопа» и рылись в банках консервированного молочного пудинга, пытаясь выбрать между рисовым и манным, когда вдруг в фургон ворвался мистер Ропер в поисках стирального порошка — мужчина новой эры! «Здрааавствуйте!» — воскликнул он при виде моей матери. Он был элегантно одет — в трикотиновые брюки, спортивный пиджак в «гусиную лапку» и шейный платок. Банти вручила мне свою сумочку, чтобы я расплатилась за покупки, открывая ей возможность отдаться чарам мистера Ропера в глубине фургона. Диктуя водителю наш членский номер, я наблюдала за отражением в лобовом стекле и увидела, как мистер Ропер широким жестом поднес Банти красный пластиковый тюльпан — бесплатное приложение к коробке стирального порошка «Даз».