Чтение онлайн

Мы с Четином принялись ждать в «шевроле». Машины проносились с большой скоростью мимо нас. Мы видели, как они быстро разворачиваются на площади Таксим. И оба ничего не говорили — так виновато и испуганно молчат люди перед полицейскими, во время обыска, на паспортном контроле. Было слышно, как тикают автомобильные часы, мы сидели не двигаясь, стараясь не издать ни звука.

Я подумал о том, что терка сейчас в руках какого-нибудь капитана, и забеспокоился. Беспокойство все усиливалось, и, ожидая в тишине, я почувствовал, что, если военные заберут терку, мне будет очень больно. Четин включил радио. До нас донеслись директивы военного командования. Список тех, кто находится в розыске, и тех, кого уже поймали, запреты, приказы. Я попросил Четина переключить канал. После долгого треска послышалось что-то из далекой страны, что соответствовало моему душевному состоянию. Пока мы слушали радио, капли мелкого дождя стекали по лобовому стеклу.

Через двадцать минут после начала комендантского часа подошел один из солдат. Отдал нам наши паспорта.

— Все в порядке, можете ехать, — разрешил он.

— А нас не остановят за то, что мы до сих пор на улице? — уточнил Четин.

— Скажите, что мы вас задержали, — буркнул солдат.

Четин завел мотор. Подняли шлагбаум. Но я вышел из машины и направился к военному грузовику.

— Командир, у вас, кажется, осталась терка. Это терка моей матери...

— Смотри-ка! То молчал, как немой, а тут заговорил!

— Бейэфенди, твоя терка относится к колющим и режущим предметам, её нельзя с собой носить! — сказал другой военный, кажется, в более высоком чине. — Ну да ладно, бери. Но больше с собой не носи. Ну-ка, скажи, чем ты занимаешься?

— Я предприниматель.

— Налоги платишь?

— Плачу.

Больше они не спросили ничего. Я был немного раздосадован, но и счастлив одновременно, так как вернул терку себе. Машина медленно ехала по ночному Стамбулу, и я чувствовал себя счастливы человеком. Пустые и темные улицы, отданные стаям бродячих собак, проспекты, сжатые бетонными многоэтажками, невзрачный вид и уродство которых днем портили мне настроение, сейчас казались мне поэтичными и волшебными.

В январе 1980 года мы встретились с Феридуном за обедом, чтобы обсудить наши киношные дела. Ели луфаря и пили ракы. Феридун занимался съемками рекламных роликов с одним знакомым из «Копирки», оператором по имени Йани. Я не возражал, но Феридун уверял, что занимается рекламой только ради денег и что такая работа раздражает его. Меня удивляло, почему он, всегда сдержанный, спокойный, с юного возраста овладевший мастерством без усилий, легко получать удовольствия от жизни, терзается моральными проблемами, но пережитое научило меня понимать, что большинство людей на самом деле не такие, какими кажутся.

— Есть один готовый сценарий, — рассказывал за обедом Феридун. — Если что-то снимать за деньги, то лучше взять его. Сюжет немного банальный, но возможность хорошая.

Про «готовые» сценарии я часто слышал в «Копирке». Это означало, что они прошли цензуру и получены все официальные разрешения на съемки. В те годы цензурный комитет пропускал очень мало сценариев, которые могли бы понравиться зрителям, так что продюсеры и режиссеры иногда снимали все подряд, лишь бы не простаивать. Так как цензурный комитет делал все фильмы похожими, заставляя сглаживать острые углы, интересные и необычные мысли, большинству режиссеров было все равно, чем заняться и о чем их будущая картина.

— Сюжет подходит для Фюсун? — спросил я Феридуна.

— Совершенно не подходит. Даже для Папатьи весьма легковесная роль. Актрисе нужно будет раздеться. А главного персонажа сыграет Тахир Тан.

— Тахир Тан играть не будет, — отрезал я.

И мы долго спорили о выборе мужчины-актера, будто тот факт, что в нашем первом фильме мы снимаем Папатью, а не Фюсун, вообще ничего не значил. По уверениям Феридуна нам не стоило поддаваться эмоциям и следовало бы забыть о происшествии с Тахиром Таном в ресторане «Хузур». Мгновение мы пристально посмотрели друг другу в глаза. Насколько он беспокоился о Фюсун? Я спросил, о чем будет фильм.

— Богатый человек совращает дальнюю и красивую родственницу, а потом бросает её. Девушка, лишившись чести, становится певицей... Песни написаны специально для Папатьи. Фильм должен был снимать Хайяль Хайяти, но Папатья с ним рассорилась, потому что не хочет от него зависеть. А сценарий теперь ничей. Для нас отличная возможность.

Сценарий, песни — весь фильм казался настолько отвратительным, что не подходил не то что Фюсун, но даже Феридуну. За ужином, пока красавица моя с кислым лицом метала глазами молнии и бросала на меня яростные взгляды, я размышлял, что Феридуна не помешает ублажить, и поэтому, не без воздействия ракы, решил вложить деньги в производство картины.

В мае 1981 года Феридун приступил к съемкам. Он назвал фильм «Разбитые жизни», по одному старому семейно-любовному роману известного турецкого писателя Халида Зии Ушаклыгиля, но действие романа, происходившее в последние годы Османской империи, в особняках, в кругу европеизированной аристократии и высшего общества, было перенесено на грязные стамбульские улицы окраин образца 1970-х и в ночные клубы с восточным колоритом. Певичка, которую с наслаждением играла Папатья, в отличие от героини романа была несчастлива не из-за мужа, а из-за того, что никак не могла выйти замуж; исполняя любовные песни, она становилась знаменитой и, годами храня ненависть к человеку, обесчестившему её, настойчиво и терпеливо готовилась к мести.

Съемки начались в старом кинотеатре «Пери», служившем одно время павильоном для фильмов с эпизодами восточных танцев и песен. Из зала уносили кресла, на их место ставили столы и превращали его в кабаре. Широкая сцена кинотеатра была довольно просторной, хотя и не такой, как в самых больших тогдашних кабаре — в «Максиме» или в казино «Чакыл», расположенном в Йеникапы. В стамбульских кабаре, приспособленных к местным условиям, клиенты ели, пили и смотрели представление с певцами, юмористами, гимнастами, фокусниками и жонглерами по образцу французских программ, музыка звучала самая разная: и типично восточная, и европейская, а с начала 1950-х до конца 1970-х там обычно снимали музыкальные фильмы. Герои турецких картин в красочных выражениях рассказывали о себе и своих страданиях, обращаясь к зрителям с подмостков кабаре, а потом, ближе к концу, на том же месте одерживали верх над судьбой и обстоятельствами, свидетельством чему были неизменно бурные аплодисменты и слезы клиентов из массовки.

Феридун рассказал, к каким способам прибегают продюсеры «Йешильчама», чтобы сэкономить на статистах, изображавших богачей, которые аплодируют искренним страданиям героев. Раньше, когда в музыкальных фильмах играли настоящие музыканты, такие звезды как Зеки Мюрен или Эмель Сайын, на съемки пускали всех, кто подобающе одет: в пиджаке и при галстуке, и мог прилично вести себя. Столики быстро заполнялись желающими бесплатно посмотреть на представление, так что проблема массовки решалась сама собой, задаром. В последние годы вместо певцов начали снимать таких малоизвестных актеров и актрис, как Папатья. (Обычно они, изображая певцов более известных, чем сами, через пару-тройку фильмов забывали о разнице славы в кино и в жизни, и тогда их приглашали на роли неизвестных и нищих исполнителей. Однажды Музаффер-бей признался мне, что турецкий зритель устает от актера богатого и знаменитого и в жизни, и в кино. По его мнению, сила воздействия фильма заключалась в разнице между положением звезды на самом деле и в фильме.) Так как никто не желал томиться в пиджаке и галстуке в душном и пыльном кинотеатре «Пери», лишь бы услышать никому не известную и не интересную певицу, то сниматься зазывали всех прилично одетых мужчин и женщин с непокрытыми головами, а за съемки угощали порцией кебаба. Тайфун любил на наших вечеринках со смехом рассказывать о турецких фильмах, которые он видел в летних кинотеатрах, и изображать напыщенных и неловких бедняков в галстуках, которые ради сытого желудка изображали богачей, и при этом искренне возмущался, потому что богатые люди в Турции себя так совсем не ведут.

Феридун поведал немало забавных эпизодов тех лет, когда он работал ассистентом, о дешевых статистах. Некоторые, доев кебаб, желали сразу уйти со съемочной площадки, и им было наплевать на съемки, другие читали за столом газеты, третьи болтали и смеялись (в жизни именно так и бывает) как раз в тот момент, когда звезда — певица — произносит самые важные и проникновенные слова, четвертые засыпали от скуки прямо за столиком.

И вот съемки «Разбитых жизней» начались. Ответственный за массовку с красным от злости лицом ругал статистов, смотревших в камеру. За всем происходящим я наблюдал молча, издалека, как настоящий кинопродюсер, владелец крупной кинокомпании. Тем временем раздался голос Феридуна, и все вокруг в одно мгновение превратилось в полусказочный-полуфальшивый мир турецкого фильма, а Папатья пошла с микрофоном в руке по мосту, перекинутому между зрителей.